Александр Колмогоров - Мне доставшееся: Семейные хроники Надежды Лухмановой

Последнее в своей жизни лето Надежда Александровна провела в дачном Павловске, наблюдая вечный праздник веселящейся и ничего не желающей знать о революционных событиях столичной пресыщенной публики. «…В местном театре шла репетиция старой и чуждой теперь пьесы. В зал ползла беспросветно-серая тоска кошмара „Авдотьиной жизни…“[652]

…Но весть о роспуске Думы, о чрезвычайных мерах, нежелание каждого попасть под камень погромщика или казачью лошадь на улице, всколыхнули ярмарку тщеславия. И Павловск в первый раз был человеческим обществом, в котором проснулись гражданские интересы, осмысленные вопросы и ответы. Больше света, честного дневного для освещения времени и правды жизни…[653]

…Свобода в человеке будоражит мысли, сознание своего достоинства и совесть. Митинг приказчиков 16 июля в чайной об ущемлении их прав. В результате владельцы магазинов и лавок согласились на приостановку работы своих заведений в праздничные дни…[654]

…Чиновникам, защищающим существующий порядок, всегда более или менее хорошо жилось под защитой законов; они обезводились, привыкли к игу и стать на сторону правды, принять разумное, сознательное уважение права и порядка, не унижающих человеческое достоинство, уже не могут. Они говорят рутинным языком, шаблонно защищают затхлый, подгнивший порядок государственного устройства. Сами не верят в то, что говорят, и говорят только потому, что им самим было бы так спокойнее…[655]

Как сестра милосердия, познавшая на войне меру страданий людских, она в ярости от бессмысленности разгула насилия над человеком любого сословия.

…Террористы ищут свою жертву по фотокарточке, лично не имея ничего против неё. Убивают из принципа — за то, что ты солдат, полицейский, государственный чиновник, офицер! Идейная борьба переходит в безобразную бойню отдельных личностей. Обрушьтесь на убийц всем презрением, всем негодованием, которые они возбуждают…[656]

…Найдите талантливых людей, горячих, искренних, убеждённых, таких, которым поверят оголодавшие душой. Разве не духовный голод собрал революционеров в страшные боевые группы? Разве ими руководит не та же жажда справедливости в отношении меньшего брата своего?..[657]

Из писем Лухмановой к Базанкур. От 16 сентября 1906 года:

Дорогая Ольга Георгиевна!

Так как я всё ещё хвораю, доктора запрещают мне выезжать, то прошу Вас — приезжайте ко мне на пирог до четырёх часов. Всё время буду ждать Вас. К обеду не зову никого, потому что слишком устану, с шести вечера уже запрусь в своей комнате.

Чувствую, что мне серьёзно нужен полный покой как единственный верный путь если не к излечению, то хоть к улучшению. Целую Вас, желаю всего хорошего. Ваш старый друг Н. Лухманова.[658]

От 24 ноября 1906 года из Гельсингфорса:

Дорогая Оля!

Не нацарапаете ли Вы мне сюда письмецо? Хотя я знаю, что Вы самый занятой человек в Петербурге. Человек головоломка с 36-ю проектами зараз.

В моём финляндском сидении была бы адова скука, если бы целью моей не был полный отдых. Ни одного русского слова. Образованный лакей снисходит говорить по-немецки. Горничная — какая-то фурия, говорит очень много и, вероятно, очень мило, но на недоступном для нас финском диалекте. Улица благовоспитанна до тошноты. Правда, нет и хулиганов, и полное отсутствие горьковских типов, но уже зато и ни одного симпатичного или тем более элегантного прохожего. Искала среди женщин хоть одну Гедду Габлер[659], но всё безнадёжные финские м…. и не грациозны, и скверно одеты, и когда говорят, то, как все малоинтеллигентные люди, прибегают к массе жестов. В гостинице, где мы стоим, — табльдот[660] с музыкой. Я очень довольна тем, что это волей-неволей заставляет меня одеваться и переходить от копотного положения на костюмное.

Сегодня поеду к генерал-губернатору Н. Герарду. Как он примет меня и что из сего воспоследует — не знаю, но, во всяком случае, это будет мне развлечением.

Целую Вас, милая Оля. Вот уже три дня, как я не читаю газет и счастлива, что не слышу ничего ни о бомбах, ни об экспроприациях. Пишите Оля, да не жалейте чернил и бумаги. Передайте Вашему художественному другу мой очень тёплый привет. Целую Вас. Н. Лухманова. Каmp Hotel, комната № 58.[661]

На следующий день после посещения губернатора Надежда Александровна, принимая близко к сердцу беды жертв войны, хлопочет о жене чиновника (бывшего офицера), раненного в маньчжурских боях. Через редакцию „Петербургских Ведомостей“[662] она обращается к Красному Кресту с просьбой о возобновлении выплаты пенсии его жене — бывшей сестре милосердия Яковенко. Лишившись ноги в сражении под Ляояном, но обретя кормильца в лице любящего мужа, молодая женщина, по мнению чиновников, потеряла право на означенное пособие!

Пользуясь предоставленными возможностями, журналистка Лухманова с любопытством осматривает родильные дома, приют для детей, пункт детского питания, дом и библиотеку для слепых и посещает городской митинг по выборам женщин в финский парламент от шведской партии. Её острый взгляд подмечает многочисленные оттенки другого, более светского и цивилизованного уклада жизни местного общества, произрастающего из менталитета самого финско-шведского народа, стоящего на иной ступени нравственного развития. Она с сожалением отмечает, что Великое Княжество Финляндское — далёкая нам страна, в которой русский всегда будет чуждым и нежелательным пришельцем…[663]

К концу года в С.-Петербурге отдельными изданиями выходят два рассказа Лухмановой — „Ли-тунь-чи. Из воспоминаний сестры милосердия о Маньчжурии“ и „Мой друг Алексей Петрович“. На датском языке издаются её „Сибирские очерки“ — „Osten for Ural“.[664]

Любопытны высказывания писательницы в этот период о предпосылках обретения женщиной полной самостоятельности и независимости от опеки мужчины. Признавая самым ужасным её врагом прошлое — от корня первых рабынь, Надежда Александровна приходит к выводу о том, что никто и ничто не эмансипирует женщину до тех пор, пока в её руках не будет двух даров — собственных средств и умения распоряжаться ими!

Для самоутверждения женщины, по её мнению, следует развить в ней потребность в скромности самой жизни, научить великой ценности собственного рубля, вооружить теми знаниями, которые помогут ей зарабатывать самостоятельно. Владение иностранными языками становится потребностью, внося в дом уважение к труду, способствуя воспитанию детей. Суровость и требовательность жизни диктует эти меры, хотим или не хотим мы этого осознавать.