Владимир Беляков - Русский Египет

— Между прочим, — сказал Хусейн, когда я выходил из часовни, — в склепе похоронено значительно больше людей, чем указано на мемориальных досках. Я это точно помню. А вообще там 36 ниш для гробов. Через три года после похорон останки из ниш мы обычно перекладывали в небольшой металлический ящик и ставили его на пол, освобождая ниши для других покойников. Но склеп уже несколько лет как залит водой.

— А книги регистрационные есть?

— Должны быть, но они у священника, в монастыре.

Автор у только что обнаруженной могилы АЛ. Смирнова. Фото Г. В. Горячкина, 1999 г.

Монастырь опустел в конце 50-х годов, когда подавляющее большинство греков уехали. Между двумя мировыми войнами численность греческой общины достигала ста тысяч. Но после революции 1952 года был принят закон, по которому в любой, даже частной, компании на одного иностранца должны приходиться десять египетских сотрудников. А у греков-предпринимателей все работающие тоже обычно были греки. Пришлось им собирать вещи и уезжать из Египта. В Каире число греков ныне едва превышает тысячу человек, еще несколько сотен живут в Александрии и Порт-Саиде.

В здании бывшего греческого монастыря Святого Георгия — резиденция православного епископа Каира. Прежнего епископа, Порфирия, я хорошо знал. Это он говорил мне об иконе Андрея Рублёва в Синайской обители. Но года два назад новый православный патриарх Александрийский Петр VII отправил Порфирия куда-то дальше в Африку, правда, с повышением. Новый епископ тогда, помнится, долго не приезжал. Но, может, теперь приехал? Позвонил в дверь. Мне открыл немолодой священник. Я представился, священник проводил меня в свой кабинет. Дал визитную карточку: «Теофилакт, епископ Вавилонский». Не того Вавилона, что в Месопотамии, а местного, египетского. Вавилон — одно из названий Старого Каира.

Епископ держался дружелюбно. Приехал он всего месяц назад, и потому многое ему тут внове. В том числе и погода. Зима 2000 года оказалась в Каире необычно холодной. Мало кто уберегся от простуды. Епископ чуть не поминутно доставал бумажные салфетки, чтобы унять насморк. Впрочем, в арабских странах он не новичок. До Каира девять лет прослужил в Триполи, столице Ливии. Научился говорить по-арабски, но здесь выяснил, что египтяне говорят совсем не так, как ливийцы. Когда арабы завоевали Северную Африку, там уже давным-давно существовали свои цивилизации. Арабский язык смешался с местными языками, и так родились его диалекты, весьма существенно отличающиеся от страны к стране.

Сестра Теофилакта — по крайней мере так он мне ее представил — принесла нам по чашке кофе с каким-то особым, похожим на ванильный, привкусом. Такой кофе я уже пилу греков в монастыре Святой Екатерины на Синае. Вкус его совсем не такой, как у приготовленного египтянами.

Я рассказал епископу, что привело меня к нему.

— Не знаю пока, где кладбищенские книги, — сказал Теофилакт. — Но, должно быть, отец Парфений знает.

Звонком он вызвал Парфения, темнокожего батюшку, уже несколько лет работавшего в Каире. По-гречески объяснил ему суть дела. Тот ушел и через пару минут вернулся с увесистым альбомом. Там, разбитые по годам, были записаны имена всех, кто покоился на православном кладбище. Фредмана-Клюзеля среди них не было.

«Может, съездить сначала в библиотеку, посмотреть газеты за несколько дней после смерти Клюзеля? Вдруг в одной из них сказано, где он похоронен?» — думал я, возвращаясь домой. И в конце концов решил, что надо подождать. Я не был уверен в том, что в справочнике, о котором сообщил мне Скурлов, дата смерти Бориса Оскаровича указана правильно. Не потому, что он не мог дожить до девяносто одного года. Среди героев этой книги есть люди, прожившие и более долгую жизнь. Просто казалось странным, что после 1952 года на целых 17 лет знакомые Клюзеля потеряли с ним связь. Послереволюционные перемены в Египте не могли быть тому причиной.

Изменив первоначальный план поисков, я отправился вновь в библиотеку факультета прикладных искусств Хелуанского университета искать книгу Эми Азара. Теперь я точно знал, как она называется, когда и где была издана. Но книги этой в библиотеке не оказалось. Зато я нашел другую старую книгу — «Художники и скульпторы современного Египта», изданную в Каире в 1935 году на французском языке. Ее автор, Морик Брин, посвятил пару страниц и Клюзелю, а среди иллюстраций оказалась фотография одной из его работ, выставленной на Каирской художественной выставке 1935 года. Автор книги утверждал, что часто посещал мастерскую русского скульптора и может говорить о его творчестве со знанием дела. Оценки французского критика любопытны, и потому приведу их с небольшими сокращениями.

«В природе Фредмана-Клюзеля интересует все — животные не менее, чем люди. Однако его процесс познания мира не мгновенен. Он всегда учил основательности в работе. «Вот уже три года, как я в Египте, но мне все еще трудно взяться за лепку верблюда». Фредман-Клюзель не признает права по своему усмотрению менять форму, требует уважения к природному мастерству и достоверности. Поэтому он много времени тратит на изучение анатомии. Но как только появляется уверенность в том, что «пришел момент истины», он реализует ее. Анализ, позволяющий препарировать, и синтез, который оживляет. Его «Борзые» действительно бегут, а «Балашова» танцует, как будто мы видим ее на сцене Большого театра.

В хореографии для Бориса Фредмана-Клюзеля как скульптора вообще нет секретов. Подробно изучив элементы и мельчайшие детали танца, он воспроизводит их с высокой достоверностью в гипсе и бронзе. Даже в скульптурной неподвижности застывшая поза всегда дышит у него жизнью.

Невозможно быть более правдивым.

Невозможно быть более артистичным».

Примечательно, что критик отметил не только присущий творчеству Бориса Оскаровича реализм. Он выделил и две любимые темы скульптора — балет и животные. Интересно, а что писал двадцать лет спустя Эми Азар? Что он увидел в творчестве Фредмана-Клюзеля?

Только вот как найти его книгу? Может, сходить еще в Большую Каирскую библиотеку? Правда, она была открыта только в 1995 году, но костяк ее фондов наверняка был взят из какой-то более старой библиотеки.

В расположенной неподалеку от нашего корпункта Большой Каирской библиотеке царил порядок. Каталоги компьютеризированы. Искусству посвящен отдельный зал. Понадобилось ровно пять минут, чтобы на карточке с названием книги появились ее шифр и инвентарный номер. Я торжествовал.

Но торжество мое оказалось недолгим. Книги на полке не было. Не было ее и на соседних полках, куда ее мог ненароком поставить недисциплинированный читатель: в библиотеке — открытый доступ к фондам.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});