Вадим Кирпиченко - Разведка: лица и личности

Из всех многообразных впечатлений от частых поездок в Восточную Германию и от общения с немецкими коллегами хочется выделить три наиболее, как мне кажется, характерных момента. Первое, разумеется, немецкая дотошность и пунктуальность. Все намечаемое ими к переговорам выполнялось обязательно, безукоризненно и до мельчайших деталей. Второе — умение принимать гостей. На всех наших маршрутах нам вручались сувениры, проспекты, программки, книги, книжечки, открытки, значки. Кто-то пел, кто-то показывал фокусы, кто-то играл на аккордеоне. Работа, отдых, поездки — все было спланировано на самом высоком уровне. Третье — это способность отключиться от дел, от сложных проблем и отдаться полному отдыху, не думая ни о чем, что может омрачить часы веселья. Нам это почему-то никогда не удавалось.

В силу служебных обязанностей я знал все руководство разведки ГДР и обо всех без исключения сохранил самые лучшие воспоминания. Эти мои чувства разделяют и мои товарищи по службе в российской разведке. Не стану перечислять здесь имена и фамилии. Не хотелось бы, чтобы наши многолетние товарищеские отношения обернулись для них какими-то негативными последствиями.

Последний раз я посетил Берлин в октябре 1988 года во главе делегации на многостороннем совещании руководителей разведок социалистических стран, но об этом чуть позже.

Из представителей разведки ЧССР я знал в Каире и постоянно общался с покойным уже Франтишеком Шнайдером и его коллегой Владимиром Г. Франтишек, человек очень чувствительный, остро реагировал даже на малейшие обиды или неприятности, а его жена Мария была воплощением доброты и гостеприимства. Она часто вспоминала, при каких обстоятельствах погиб ее отец. В 1945 году, в конце войны, он выпивал вместе с советскими солдатами, они хватили какой-то отравы вроде метилового спирта, и все скончались в муках. Мария рассказывала об этой трагедии со смешанным чувством горечи и гордости. В том, что отец погиб и был похоронен вместе с советскими солдатами-освободителями, ей виделось что-то сближавшее нас.

Владимир, в отличие от своего старшего товарища, был человеком оптимистического склада, веселого нрава и удачливым во всем. Умел работать, умел и веселиться. Жену его звали Таня. Лишь по прошествии нескольких лет знакомства и общения семьями как-то в разговоре выяснилось, что это имя она взяла себе, когда училась в средней школе, прочитав роман Ажаева «Далеко от Москвы». В классе говорили, что она похожа на героиню этого романа Таню.

Володя очень любил рассказывать об одном случае из того времени, когда он учился в Москве на курсах при нашей Высшей школе госбезопасности. Их учебная группа повадилась ходить в ресторан «Берлин» (ныне опять «Савой»), куда одно время пускали только иностранцев. Володя как-то на несколько шагов отстал от группы и подошел к «Берлину», когда приятели уже скрылись за входной дверью. Швейцар, загородивший мощной фигурой вход, со знанием дела заявил: «Не положено!» Володя на хорошем русском языке начал доказывать, что он — иностранец. На это многоопытный страж ответствовал: «У иностранцев таких морд не бывает!» Это тоже нас как-то сближало…

Чехословацкие друзья постоянно вспоминали 1968 год: кто и как вел себя тогда, кто был прав, кто виноват. Эти разговоры вызывали во мне тяжелые мысли. Вспоминая, как в мае 1945 года нас встречали в Чехословакии цветами и объятиями, скромным, но от души предложенным угощением, я размышлял, как могло случиться, что пришлось вводить наши войска в Чехословакию. Умом я еще был в состоянии осмыслить ситуацию, но сердцем принять не мог и чувствовал, что за эту акцию прощения не будет.

События 1968 года серьезно осложнили и обстановку в чехословацкой разведке: началась частая смена руководящих кадров, появились подозрительность и недоброжелательность в отношении друг к другу, копились взаимные обиды. Обиженным и неустроенным оказался и мой каирский друг Франтишек. Он был рано отправлен на пенсию, очень уязвлен этим, на него неумолимо наступал рак, и на последней нашей встрече в Праге он все время плакал и говорил жалкие слова: «Все меня забыли, Вадим, свои забыли, а ты вот не забыл, нашел меня».

Переговоры и обмен мнениями и информацией с чехословацкими коллегами проходили не столь интенсивно и скрупулезно, как с немцами, детали так не разжевывались, но проблем по части взаимопонимания никогда не возникало. В Чехословакии, как и в ГДР, было много дружеских и сердечных встреч и поездок по стране.

Владимиру, большому бонвивану, в Праге были известны все места, где приготовляли чудеса кулинарного искусства, и к тому же он отлично знал Гашека. Меня он тоже представлял своим знакомым большим специалистом по Швейку. Чтобы не оказаться в неудобном положении, я был вынужден перед каждой поездкой в ЧССР заново перечитывать похождения бравого солдата.

Случаев вспоминать Швейка было множество…

Однажды прекрасным майским днем 1975 года мы поехали в Конопиште, в замок-музей австрийского престолонаследника, эрцгерцога Франца Фердинанда, в убийстве которого, как известно, сознался Швейк. («„Я только что сознался, — заявил он сокамерникам, — что, может быть, это я убил эрцгерцога Фердинанда". — И все шесть человек в ужасе спрятались под вшивые одеяла».) Десять залов огромного, содержащегося в прекрасном порядке замка, отведенные под музей, заполнены охотничьими трофеями Фердинанда: головами животных, чучелами птиц и зверей и бесчисленным количеством рогов.

Путешествуя по всем странам мира, Фердинанд в основном занимался охотой и убил лично, как свидетельствовали работники музея, около 300 тысяч животных. Убивал даже слонов в Индии. Похоже, это был патологический убийца с водянистыми, рыбьими, судя по портретам, глазами. Он бы и еще продолжал убивать, если бы его самого на пятьдесят первом году жизни не подстрелил в Сараеве Гаврило Принцип, ставший национальным героем Югославии. В специальной витрине лежала одна из пуль, поразивших эрцгерцога. Гид весьма торжественно назвала эту пулю «первой пулей первой мировой войны». Мой вопрос, не хранится ли у них и первая пуля второй мировой войны, почему-то развеселил ее. А мне подумалось: главное — не было бы первой ракеты третьей мировой войны!

В мае 1977 года я возобновил свое знакомство с Венгрией, начавшееся тридцать два года назад. С января по апрель 1945 года мы вели бои в Венгрии, очищая ее от немецко-фашистских войск, а затем, после окончания военных действий в Австрии и Чехословакии, я служил до конца 1945 года в самом Будапеште в составе Центральной группы войск. Воспоминания о том периоде сохранились довольно смутные и отрывочные. Помню тяжелые бои под Балатоном, то быстрое, то медленное продвижение по стране в сторону границы с Австрией. После освобождения города Сомбатхей наша дивизия вошла в Австрию у города Кесег.