Семeн Бронин - История моей матери. Роман-биография

— Еще бы! Все от капитана зависит. Мой на последнем моем корабле был законченный пьяница.

— Не может этого быть, — сказала она, скорее подыгрывая ему, чем не веря.

— Да еще какой. А если капитан — пьяница, то все туда же. Начальство знало это — однажды адмирал нагрянул с инспекцией: выстроили команду, наш наверху, на шканцах, болтается — адмирал обращается к нам: есть ли жалобы. Хотел, чтоб мы на него нажаловались.

— А вы?

— Естественно, отмолчались — адмирал так ни с чем и уехал… Не нравится история моя?

— Расскажите о чем-нибудь приятном, — попросила она. — Вы моряк все-таки.

— Раз моряк, значит о женщинах — так ведь?

— Положим. Хотя и необязательно.

— Необязательно, но так. Женщины, Рене, бывают на земле и на море. О женщинах на земле говорить не стоит, да и на корабле не очень.

— Откуда на военном корабле женщины? — Серж оторвался на миг от торта.

— Берут для бюджета корабля, для настроения офицеров, — уклончиво отвечал Огюст. — Вы все тайны знать хотите. Слушайте, что вам говорят, а выводы делайте сами — так ведь, Рене? — и поглядел на нее искоса: насколько груба могла быть сообщаемая ей правда. — У нас на второй палубе стояло подряд шесть кают младших офицеров — и моя тоже, поскольку, несмотря на мой далеко не юный возраст, я все не мог добиться повышения: во мне всегда чуждый элемент чувствовали. Так вот. Все пассажирки — сколько-нибудь подвижного возраста: что на ногах держались — считали своим долгом пройти через все каюты последовательно, а то и по две за ночь кряду. Это у нас называлось стоять на звездной вахте. Стоишь на палубе, смотришь в воду или на звезды, а к тебе уже такая особа лепится: приглядела тебя на обеде или просто высмотрела на ночной охоте, пока муж спит после пьянки. «Что делаете?»— спрашивает. — «Надеюсь, не на дежурстве? Хотя можно, говорит, и среди дежурства, если не терять времени.» Ей-богу! Море всех с ума сводит: будто из монастыря сбежали… Начнешь ей про звезды говорить, про миры бескрайние — она послушает, послушает, скорчит пренебрежительную рожицу, а то и скажет что-нибудь непотребное, отойдет, а ты стоишь как оплеванный, будто тебя на улице грязью обрызгали. Я не могу так. Без разговоров … — и глянул выразительно, словно хотел затеять сейчас именно такие разговоры. — Я, наверно, зря все это вам рассказываю? — Рене замялась, и он перекинулся к Сержу: — Что за дело, Серж? О котором мне Марсель говорила?

— Деньги нужны, Огюст.

— Новость какая. Мы все в таком положении.

— Не я, а французские дети. Ты ведь теперь в Секретариате?

— Ну и что? Сколько надо?

— Много. Есть план! Мы говорили об этом в «Авангарде». Надо обеспечить детей рабочих пионерскими лагерями! — Огюст глянул насмешливо, а Серж продолжал не тушуясь: — Здесь кроется большой резерв агитации. Правящий класс совсем не думает о детском отдыхе — это надо использовать, поставить по всей Франции палаточные городки, разместить в них детей из семей низкого и среднего достатка, устроить родительские дни, втолковывать детям и родителям азы политической грамоты, рассказывать, куда идут деньги, предназначаемые бюджетом на детские нужды, и набирать таким образом очки в борьбе за детские и родительские души! Мы уже начали этот эксперимент в Стене. Через десять лет те и другие будут у нас в кармане!.. — Он кивнул в сторону Рене и долго еще распространялся таким образом, нисколько не теряя в азарте и в убедительности, так что, хотя кафе было маленьким и уютным и скрадывало лишний шум, посетители за соседними столиками, услыхав и малую толику сказанного, начали недовольно оглядываться…

— Ладно, Серж. Во всем этом есть что-то дельное. Я предложу в Секретариате. А может, и еще где-нибудь. На детей деньги найдутся. Вы только составьте бумагу. Все, что вы сказали, плюс приблизительную смету. Идет?

— Правда?! — не веря ушам, воскликнул Серж, уже видя себя во главе национального пионерского движения.

— А почему нет? Только не знаю, весь ли ты фонд получишь или только часть его. И не самую большую.

— Как так?! — вознегодовал тот. — Ни одного су не отдам. Знаешь, сколько по Франции лагерей построить надо?

— Построишь… Что шкуру неубитого медведя делить — как русские говорят? Их деньги — их и пословицы. Ну что, Рене? Идем? Ты с нами, Серж?

— Я домой. Мне проект писать надо.

— Давай. Не забудь про палатки, горны, вымпелы, значки и все прочее…

Огюст провожал Рене до дому.

— Пойдем пешком? — предложил он. — Надо привыкать ходить на большие расстояния. У водителей автобусов и железнодорожных проводников феноменальная память на лица — так что, если хочешь проскочить незамеченной, лучше, чтоб тебя вообще не видели. Могут, конечно, на дороге остановить: почему в поздний час и как тут оказалась, но это уже другой разговор: от полиции можно отделаться, если одет прилично и не производишь впечатления уголовника. До тебя и не так далеко идти. Стен — это ж рядом с Сен-Дени: город увеличивается, ты скоро парижанкой станешь… Так ведь?

— Возможно, — неопределенно согласилась она, не зная, к чему он клонит. Он понял причину ее сдержанности.

— Но я тебя не для того, конечно, вызвался проводить, чтоб пророчить такие истины. И не потому, что ты красивая… — Он поглядел на нее сбоку, удостовериваясь в сказанном. — Хотя и этого было бы достаточно… В тебе есть что-то монгольское, скуластое — не знаешь этого?

Рене осталась недовольна его замечанием. Она не любила, когда ставили под сомнение ее французскую кровь, и была в каком-то отношении националисткой.

— Разве? Мне никто этого не говорил.

— Ну вот я говорю. Сойдемся если ближе, буду тебя звать монголочкой, — и поскольку не доставил ей этим удовольствия, поспешил добавить: — Это пока что шутки. Серьезное только начинается. Давай перейдем на ту сторону — там народу меньше и тротуар хуже освещен…

— Я, Рене, — собравшись с духом и с мыслями, сызнова начал он, — навел о тебе справки, спросил ребят, имевших с тобой дело, — кругом выходит, что ты из тех, кто нам нужен. И пойми, что я говорю сейчас с тобой не как Огюст Дюма, не как бывший моряк, волочащийся за очередной красоткой, а как вполне ответственное лицо партии, уполномоченное делать такие заявления. Ты уже коснулась работы с рабкорами, да? — Он опередил ее согласие кивком. — Мы это узнали случайно, но такие вещи не должны проходить мимо нас, и я, поскольку за это отвечаю, вмешался и сделал кое-кому выговор…

— А как это стало вам известно? — Рене была недовольна оглаской происшедшего.

— Это хороший вопрос. Ты с Марсель об этом не говорила?