Михаил Пришвин - Дневники 1926-1927

<Запись на полях> Учитель естествознания Шевалдышев.

Леве дано до 20-го февраля: 25 р.

За машинку: 5 р.

Профсоюз: 30

_____________

60 руб.

Остается 500 + 370 = 870

Истрачено: 30 Еф. Пав. + 60 Леве = 90

«Зайцы» — посланы в Моск. охотник:

«Птицы под снегом» — в «Следопыт» и Маршаку.

«Луговка» — Маршаку.

7 Февраля. Говорят, что белки начали гоняться, двойные следы. Стоят легкие морозцы.

В субботу в день моего рождения произошла схватка советского Левы с Григорьевым, и у меня явилась потребность обдумать все «за» и «против» Маркса (т. е. напр., о классах; от ежедневного чтения газет и всей долбежки все-таки вошло помимо воли в себя это учение, а нужно попробовать передумать учение о строении общества вне классов, потому что это уж верно, что если о чем-нибудь много говорить массам, то это для обмана их, для прикрытия тайных руководящих сил. А еще нужно бы войти в природу великоросса).

8 Февраля. С приезда, за неделю написано 4 детских рассказа.

<Запись на полях> Вчера написан рассказ «Куница».

Мелькает план: поработать в Зоологическом саду, пересмотреть этих же зверей и птиц на воле, напр., в Уссурийском краю и на месте у населения выспросить о них легенды (Человек и животное). Начну с посещения Зоопарка в ближайшую поездку.

Н. Т. В-а:

первое знакомство было, как встреча нежно любящих родных. Потом, разойдясь на несколько дней, он думал о ней часто, и радость встречи стала выделяться, вспоминаться, как сладостное чувство. И когда они встретились снова, то ему уже было неловко, чуть-чуть боязно, чуть-чуть стыдно. Значит, за эти дни, хотя он и не «смотрел на нее с вожделением», а только выделял сладость встречи, он «уже прелюбодействовал с ней в сердце своем». «В сердце», значит, отдельно от нее, и весь грех (отчего боязнь и стыд), что не с ней, а один (потихоньку один выпивал ее сладость). Но если бы в коротком чувстве шло до конца, то не было бы вожделения и греха, или сразу в ответ получить такое же чувство. Может быть, вся поэзия есть отдельно от нее выпиваемый поэтом напиток. 1-й пример: Блок и Любовь Дмитриевна. (Разумник говорил со слов матери Блока, что они не соединялись, любя друг друга; кончилось, что она ушла с арлекином, а у него Прекрасная Дама обернулась в проститутку{57}).

2-й пример: Ремизов и Серафима Павловна. 3-й — я. Вообще надо заняться и пересмотреть природу всех крупных поэтов с «точки зрения»: обязательна ли для творчества поэтически выпиваемая женщина и что она непременно одна или, может быть, много. Видимость множества женщин (как у Пушкина) совершенно ничего не говорит. В этих «любвях» есть свой кульминационный пункт («Единственная»).

N.B. Встречи (совокупления) с Прекрасной Дамой у Блока, видимо, не произошло, а Ремизов ухитрился от Прекр. Дамы получить даже ребенка, которого, конечно, бросил и тем восстановил Прекрасную Даму (детей от Пр. Д. иметь никому не дано).

В моем романе это и будет: 1) подкоп под «Прекрасную Даму» (т. е. выпивание ее про себя), 2) тот же возрожденный в природе человек соединяется с женщиной естественно, просто, безгрешно.

<Запись на полях> Лучше всех маскирует себя тот, кто пишет свою биографию.

Итак, поэтическое чувство, это излучение чувства жизни в пространство. Поэтическое творение будет здоровым, сильным, прекрасным, если оно является завершением трагедии жизни. И оно будет упадочным и убийственно вредным, если для осуществления его поэт отстраняет от себя простую, общую всем трагедию жизни (как Ремизов устранил ребенка, как Учитель — Доктор, умерщвляющий чувство жизни в своем зародыше! Вопрос о Ремизове я поставил потому, что неизвестна мне эта история, в жизненном порядке ведь можно и ребенка устранить, лишь бы это входило в жизненную трагедию, а не устранялась бы жизнь ради поэзии. Да что! допустимо и последнее, лишь бы не было в этом загада (сознания).

С. А. С.

Анализ «отталкивания». С. А. не любит архитекторов, а я, наоборот, люблю архитекторов и не люблю рабочих, имеющих претензию на здание. Нас друг от друга что-то отталкивает.

Что это?

Может быть, меня отталкивает вообще крепко сшитое нравственное чувство старых революционеров (нельзя побаловаться), все равно, как и сектантов? Потом я сам по природе своей близок к сектантству, но избежал его (убежал).

А на другой стороне? Занятие искусством вообще считается там баловством, архитектор, с этой точки зрения, в сравнении с рабочим коллективом, строющим здание, баловник, а претензия его подписать свое имя под постройкой — ненавистна. Отсюда нелюбовь к архитектору (индивидуалисту, личности). Так с точки зрения «шкедов» — все учителя «халдеи». Наше отталкивание с С. А. — отталкивание шкеда от халдея. В этом и заключается «классовое чувство»: «шкеды» требуют себе такого «халдея», который мог бы ими управлять, а плохим халдеям кажется, что они вообще не хотят халдея.

Что я думал при чтении книги «Республика Шкид».

Первое, что теперь время не законченных в форме творений, а накопления документов жизни.

Второе, что республика Шкид все-таки была создана халдеями, что революция шкедов была ставкой на хорошего халдея.

Третье. В окошко школьной республики виднеется весь наш Союз.

Четвертое. Почему «беспризорность» у нас пользуется госуд. покровительством: напр., вся Сейфуллина появилась только потому, что описала беспризорников. Причина интересна, потому что ведь все-таки это хорошо.

9 Февраля. Купили вечером ¼ вина, 2 ф. сыру и пошли сидеть к Григорьеву. Говорили в связи с Флоренским о духовной мимикрии (die Erde, als Totalebene[11]) и кончили Блоком. Вспомнилось при этом удивительное сообщение Иванова-Разумника, что в поэме «Двенадцать» писатель-вития — это я, и что, значит, этим Блок отомстил мне за статью «Большевик из Балаганчика». Статья была написана мной под влиянием Ремизова в один из таких моментов колебания духа, когда стоит человека ткнуть пальцем, и он полетит. Мне очень досадно, что Блок оказался способным расходовать себя на такие мелочи. И как глупо: это я-то «вития!» Разумник советовал мне в мемуарном порядке устранить тень, ложащуюся на меня от моей статьи о Блоке. Это надо пересмотреть — есть ли такая тень? Но что Блок бросился в «чан», это, кажется, верно, и что он воскрес бумажным вождем, бумажным Христом, тоже верно, и что этот Христос — сам Блок, несомненно, и от сопоставления этого Христа с настоящим очень пакостно. Блок вообще кончил дурно. Да едва ли и была ему какая-нибудь «музыка» от революции. Верней всего это не чувство, а мистическое при-чувствие (так в зимнее время в лесу, когда воет по мерзлым ветвям метель, сухой скрюченный дубовый лист, так странно и ненужно усидевший на ветке, стучит, принимает, мертвый, тоже какое-то пугающее нас участие в музыке метели).