Василий Зайцев - Подвиг 1972 № 06

Дождь стал стихать. В полдень над горами засинела узкая щелка и стала расти, шириться. Потянуло ветром. Несмело зашумели придорожные кустики березок, отряхиваясь от дождя.

Солнце выглянуло в голубую прогалину и враз залило все таким ярким светом, что Орехов невольно зажмурился.

Блестели мокрые отвесы скал, тысячи озорных зайчиков запрыгали по лужам. Будто лакированные, засветились листья березок. Даже поникшая осока и та, вобрав солнышко, замерцала седым бархатом.

Николай расстегнул крючки шинели, снял пилотку и только тут почувствовал, что смертельно устал. Захотелось сесть на первый попавшийся камень, подставить ладони и лицо солнцу, вытянуть ноги и содрать с плеч лямки вещевого мешка.

Видно, не у него одного было такое ощущение, потому что командир маршевой роты объявил приЕал.

— Пожуем, — сказал Сергей, вытаскивая из вещевого мешка брынзу, завернутую в полотенце. Хоть и здорово хотелось есть, но один вид этих скользких, невыносимо соленых кусков отбивал аппетит. Сухари у них уже кончились, а консервы съели еще на пароходе.

— Пожуем, — будто убеждая себя в необходимости есть брынзу, настойчиво сказал Сергей. — Потом выдуем по котелку воды, и сойдет.

— Правильно, — отозвался Самотоев, расположившийся рядом на плоском валуне. — Солдатам разносолы ни к чему. Закаляться надо.

— Закаляемся, — давясь брынзой, ответил ему Николай. — Неужели, кроме брынзы, на складе ничего не запасли для войны?

— Внезапное нападение, сам должен понимать, — сказал Самотоев и, сдобрившись, дал Орехову и Сергею по сухарю. — Лопаете вы, ребята, прямо как акулы. Сказано же было, что сухой паек на три дня…

Орехов, разгрызая сухарь, согласился с Самотоевым и подумал, что, если снова выдадут паек на три дня, они с Серегой все равно не удержатся. На котловом довольствии лучше. Там повар наперед ничего не дает.

— Закурим, землячок, — предложил после еды Самотоев. — Бумага есть?

Он протянул Орехову жестяную коробку с махоркой. Тот стал рыться в карманах, разыскивая клок газеты.

— Эх ты, незапасливый. — Самотоев подал бумагу. — На, держи. В солдатах все надо иметь, а то не комплект будешь.

Подошел Шайтанов и попросил огоньку. Широкий в плечах, носатый, с лицом, будто вырубленным топором, он был в короткой не по росту шинели.

Чиркнул спичку и, привычно зажав в ладонях желтоватый огонек, прикурил. Потом поглядел на Самотоева, завязывающего вещевой мешок, и в его карих до черноты глазах зажглись насмешливые огоньки.

— Нашему командиру автомат выдали, — сказал он. — Теперь нам фашисты нипочем. Жаль, что у вас, товарищ ефрейтор, наган отобрали. А то мы бы теперь были сила!

Самотоев дернул головой, словно ему стал тесен воротник гимнастерки. Толстые уши его порозовели.

Ефрейтор не любил, когда вспоминали историю с осоавиахимовским наганом, прихваченным им в армию. В запасном полку Самотоев по своей простоте показал наган старшине роты, вертлявому молодчику с подбритыми бровями. Тот потребовал документ на право ношения именного оружия. Документа у Самотоева не оказалось, и ему пришлось — кругом марш! — шагать на склад боепитания и самолично сдавать наган.

Обиднее всего было то, что через три дня наган уже висел в новенькой кобуре на поясе старшины.

— Да, обезоружил напрочь старшина–паразит маршевую роту, — вздохнул Шайтанов и нарочито поджал рот, потом затянулся и добавил: — Шутки–прибаутки, а хреново себя чувствуешь, когда руки пустые. Берданки бы хоть какие–нибудь дали…

Самотоев снова крутнул головой. По его напряженной шее чувствовалось, каких усилий стоит ему молчать, не ввязываться в разговор с Шайтановым.

— Говорят, на фронте прорыв, — сказал Шайтанов, усаживаясь рядом с Ореховым. — Попадем мы, ребятишки, голенькими к фашистам в лапы.

Тут Самотоев не выдержал, подскочил к Шайтанову.

— Панику устраиваешь! — По круглому лицу ефрейтора шли красные пятна. — Панику наделать хочешь? Я знаю, куда ты носом ведешь…

— Ты что, с цепи сорвался? — удивленно спросил Шайтанов. — Чего языком мелешь без ума?

— Ты эти разговорчики брось! — кричал Самотоев. Теперь по его лицу шли уже не пятна, а багровые полосы. — За такие слова живо в трибунал пойдешь!

— Ты, что ли, пошлешь меня туда, товарищ ефрейтор? — насмешливо прищурив глаза, спросил Шайтанов.

Самотоев неожиданно успокоился и сказал просто:

— Надо будет — и я пошлю.

Шайтанов поднял большое лицо, пристально посмотрел на ефрейтора и сглотнул слюну.

— Фашистов надо бить, а не в трибунал друг друга посылать… Эх, яблочко, куда котишься…

— Чего, чего? — не понял Самотоев. — Какое еще яблочко?

— В гражданскую войну у нас в Приазовье такую песню пели, — сказал Шайтанов.

— Как же вы на севере очутились? — спросил Орехов.

— Нечаянно, — невесело усмехнулся Шайтанов. — У бати своя шаланда была, вот его в тридцать втором году и взяли, как осетра под жабры. Шаланду и хату отобрали, а нас сюда по этапу… Мне ведь, как сыну раскулаченного, воевать не положено. Напутали, видать, в военкомате и прислали повестку. Другой бы ошибочку исправил, а я мешок в охапку — и ходу…

У Самотоева застыла спина. Орехов увидел, что пальцы ефрейтора, ухватившие завязку вещевого мешка, замерли, словно схваченные ознобом. Степан Самотоев слушал, что говорил Шайтанов, не только ушами, но и телом, всем своим существом.

— Так вот откуда у тебя начин–то идет. Сын кулака…

— Помолчи, Самотоев, а то в морду дам, — равнодушно сказал Шайтанов. — До чего же дураков на свете много, аж иногда тошно становится.

На лице ефрейтора снова выступили багровые пятна. Пожевав губами, он решительно вскинул на плечи мешок и пошел в голову колонны.

— Докладывать поперся, — кивнул вслед Шайтанов. — Я ведь нарочно при цеы сказал, чтобы узелок разрубить. С самого запасного он с меня глаз не сводит… Чего темнить? На такое дело идем, тут все люди как на ладошке должны быть. Бумаги бы Самотоев только не написал какой сдуру, — озабоченно добавил он.

Глава 2. СКАЛЫ И ЛЮДИ

Лейтенант Дремов лежал на выступе скалы, уставив бинокль в щель между валунами. Смотреть было неудобно. Острый обломок гранита упирался в грудь, щель в валунах была косой, и приходилось до ломоты выворачивать шею.

Вдобавок у лейтенанта болели зубы. Правая щека распухла, и он замотал ее полотенцем, заткнув концы его под пилотку. Пилотка то и дело сползала на глаза.

Дремов вытягивал немеющую шею, щурил глаза и пытался высмотреть пулемет, который уже второй день бил во фланг роты.