Яков Кумок - Губкин

Подумать только, 20 декабря 1920 года в одной комнате собралось столько замечательных, выдающихся ученых, целое созвездие! Каждое имя — гордость русской науки. В этом тоже чрезвычайная заслуга Губкина и Лазарева, они сумели привлечь к работе ОККМА самых выдающихся ученых; просматривая сейчас архивные материалы, невольно останавливаешься на фамилиях: Ферсман, Шокальский, Шмидт, Стеклов…

Итак, место для буровой было выбрано без лишних проволочек.

Внутренние трения прекратились; отныне и до самого закрытия своего комиссия работала дружно и с ровным энтузиазмом. Но оставались недоброжелатели «внешние»; перечислить, сколько ударов снес Иван Михайлович, невозможно, сколько раз стучался в разные двери с просьбой помочь то оборудованием, то специалистами, то лошадьми, сколько раз писал в своем спокойно-убедительном тоне, образчик которого мы привели, прошения и жалобы… «Продвинуть это дело, у которого с самого начала оказалось врагов гораздо больше, чем друзей, протащить его через все препятствия молено было только при постоянной помощи Владимира Ильича. А препятствий было огромное количество, ибо работать приходилось в чрезвычайно тяжелых условиях. То одного, то другого не хватало. Частенько приходилось беспокоить своими просьбами Ильича» (из воспоминаний Губкина о Ленине).

Зима прошла в волнениях, хлопотах и поисках. (Однако не будем забывать, что в это же время, кроме КМА, Губкин занимался и множеством других дел; вспомним, что мы сидим в кинозале, а перед нами пять экранов.) Весной 1921 года Иван Михайлович часто приезжает в городок Щигры Курской губернии; в четырех километрах к юго-западу от него началось строительство вышки. Буровое оборудование везли из Грозного; мы уже знаем, что эшелону пришлось прорывать бандитскую засаду и были жертвы… Чуду подобно, как удалось раздобыть все необходимое. Паровой котел Губкин выпросил у директора винокуренного завода в шестидесяти верстах от Щигров; на телегу водрузить эту тяжесть было невозможно: пристроили полозья, в которые впрягли лошадей; тащили котел волоком несколько суток. Разживиться донецким углем, необходимым для электростанции, не удалось; вся его добыча была забронирована за железными дорогами; подмосковный уголь — штыб — оказался настолько скверного качества, что от него пришлось отказаться. Нашли в шестнадцати верстах болото, а в двадцати лесосеку; сговорились с крестьянами сушить торф и рубить дрова.

Возле вышки начали строить кочегарку, механическую мастерскую, электростанцию, склады и даже дома для рабочих. Вырыли колодец; потом оказалось, что воды в нем не хватает; стали углублять его до второго водного горизонта. Щигровские мещане приходили, удивлялись; воды-то как много… откуда ученые знали, что под первой водой — вторая… (когда-то давным-давно некий сельский учитель в деревне Жайской тоже удивлялся, почему это в разных колодцах вода на разном уровне…)

На Первом Всероссийском съезде по горной промышленности (8 — 15 ноября 1922 года) ответственный за глубокое бурение в районе Курской магнитной аномалии А.Я. Гиммельфарб сделал доклад, во время которого роздал сидящим в зале фотографии с надписанными на них датами. Вот фотография беспорядочной кучи досок и бревен… На другой — плотники разбирают бревна, на третьей — монтаж станка… В отчете записано: «Прилагаемые фотографии разных работ с указанием дат съемки дают ясное представление, с какой интенсивностью эти работы велись».

Действительно, в середине июня все было готово к бурению. Сейчас нелегко даже вообразить, с каким нетерпением оно ожидалось — друзьями и недругами, учеными и газетчиками, комсомольцами, учителями… «Щигры… Лозовка…» — было у всех на устах. (Лозовка — деревня, близ которой вытянулась буровая.) Многие приезжали туда, умоляли взять их на работу. Сравнительно недавно (12 апреля 1960 года) в газете «Белгородская правда» были опубликованы воспоминания старого рабочего Д. Ширинского:

«Весной 1921 года в ответ на призыв Владимира Ильича Ленина — «Интеллигенция — на производство» — я со своим товарищем, тоже учителем, Н.Н. Луневым направился в Щигры, где в это время развертывались работы по разведке Курской магнитной аномалии. Возглавлял эту работу по поручению В.И. Ленина Иван Михайлович Губкин. Прибыв в деревню Лозовку, на окраине которой началось бурение первой скважины, мы обратились к И.М. Губкину с просьбой принять нас на работу в партию буровиков. Иван Михайлович тепло поговорил с нами, рассказал нам о важности разведывательных работ для народного хозяйства страны, подчеркнул, что они ведутся по личному указанию Владимира Ильича Ленина. Вначале по совету И.М. Губкина я был зачислен младшим рабочим по бурению. Уже через месяц меня перевели на должность старшего рабочего. А через два года мне было присвоено звание сменного мастера».

Бурение началось 22 июля. Через месяц (то есть тогда, когда Д. Ширинского повысили в должности) скважина углубилась в грунт всего на двадцать саженей. Торф из местного болота горел чадно и робко; электростанцию никак не удавалось запустить на полную мощность. Двигатель часто глох. Все сотрудники ОККМА нетерпеливо ждали возвращения Ивана Михайловича из Баку. Он вернулся поздней осенью… и опять отправился стучаться в двери, бродить по длинным коридорам ВСНХ, писать прошения и жалобы. Помогло. Добился. КМА отпустили уголь и нефть.

Это было чрезвычайно кстати, потому что с 20 по 22 ноября бушевал, по выражению Гиммельфарба, употребленному им в докладе, «ледяной шторм». Он разнес штабеля дров и торфа. Нечего было и думать собрать их до весны. Бурение не останавливалось, хотя и шло чрезвычайно медленно. Как-то в январе приехал Иван Михайлович в Лозовку — в шубе, в валенках; ввалился в контору, сдернул запотевшие очки… Не успел их протереть, вошел раздосадованный токарь. «Вот!» — протянул бригадиру напильник; на нем лохмотьями висела железная стружка. «Невозможно работать». Оказалось, с некоторых пор металлическая пыль и стружка прилипают к тискам, к напильникам. Мастерская отстояла от вышки метрах в двенадцати…

Иван Михайлович велел принести стертые долота. Их долго искали под снегом. «Теперь гвоздь, пожалуйста, — прошептал он нетерпеливо, почти грубо. — Быстрее!» Он заметно побледнел. Гвоздя под рукой не оказалось, ему подали гаечный ключ. Иван Михайлович медленно поднес его к долоту. Когда до него оставалось чуть больше сантиметра, ключ плавно скользнул и — припал к долоту.

«Долото намагнитилось!» Через неделю об этом говорила вся Москва. Писали в газетах. Губкин доложил Владимиру Ильичу. Чем глубже проникала в пласты скважина, тем сильнее намагничивалось долото. Весною оно притягивало железные болванки весом до двух килограммов. На семьдесят второй сажени глубины бур уперся в необычайно твердую породу. Руда? Наэлектризованность в обществе достигла предела; недоброжелатели смолкли. Углубление скважины стало продвигаться еще медленнее; резцы тупились после часу работы. За сутки удавалось пробурить не более двух дюймов. Известно, как трудно творить художнику, когда вокруг толпятся зрители и бурно и самоуверенно судачат об эскизах, мазках и штрихах. Мне думается, что Губкин страдал от такого же примерно неудобства. Надо ли менять станок? Переходить с ударного вида бурения на вращательный? Об этом устно и даже печатно высказывались люди совершенно некомпетентные — все, кому, как говорится, не лень; тема вдруг стала модной. Губкин через Ломова добился присылки с Урала алмазобурового станка. 20 октября он был погружен в Екатеринбурге и 10 ноября прибыл в Щигры.