Пётр Киле - Дневник дерзаний и тревог

Появление прекрасной барыни в деревне в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською тоже отдает видением не из мира сего. Между тем все реально. Услышав о смерти старого смотрителя, прекрасная барыня заплакала. Мальчик вызвался довести ее до кладбища. «А барыня сказала: «Я сама дорогу знаю».

Фраза в четыре слова - как вся жизнь и смерть. У могилы отца, как подсмотрел мальчик: «Она легла здесь и лежала долго». Это не мелодрама, а высокая трагедия о пропасти между сословиями и человеческом контакте, как молния, прорезавшем мир дольний и горний. Пушкин провидел возможность нового нравственного миропорядка.

Такова высокая классика. Это вам не дамский роман из нашего времени о слепых отцах и зрячих детях, у которых другая жизнь, будто это свобода и достоинство. В другой жизни ведь все иначе - уголовщина во всех видах, коррумпированность властных структур, вседозволенность в СМИ, проституция, наркомания, беспризорность в неслыханных масштабах, когда даже благополучие и процветание отдают беспорядком и беспределом, нарушением иерархии ценностей, что мы впитывали с детства из классической русской прозы и лирики.

Свет августа

1.09.07

Самые яркие впечатления из детства - это как из тьмы ночи, сумерек ненастных и зимних дней возникал свет утра, летом теплый или уже горячий, с холодной росой на траве, зимой - с мерцанием звезд и снега, с первыми рассветными лучами, весной - ослепительный в небесах и на тающем снегу или на голубом льду реки, веселый и нежный, как вербины или первоцвет...

Это я наблюдал невольно по дороге в школу или летом, когда мы уезжали на рыбалку или по ягоды, вставши пораньше. Свет над водой нежил, чтобы днем стать горячим, изнуряще знойным. Впрочем, летнюю жару мы выносили легко, то и дело купаясь в реке, где вода в глубине была холодна, и мы выходили на берег, съеживаясь от холода. Кроме жары, нас донимали комары или мошкара.

Где-то в середине или к концу августа воздух становился прохладней и чище, не просто прозрачней, приближая дали, а совершенно особого тона, словно природа почувствовала умиротворение после летнего буйства роста, с созревающими плодами в лесах, на полях и в садах. Но свет исходил с небес и с далей по горизонту, тихий, сияющий чистотой и тайной человеческих глаз и желаний, как на вершине горы Чистилища у Данте, где он поместил Земной Рай.

Свет августа в природном плане - это свет приближающейся осени, предзакатный свет лета; в человеческом плане - свет зрелости, самодовлеющий, с проступающей грустью перед неминуемым увяданьем. Возможно, этот свет имел в виду Фолкнер в его романе «Свет августа», о котором я услышал гораздо позже, чем заметил это явление природы еще в детстве и что всходило в моих воспоминаниях о жизни на Амуре всегда, если угодно, как прапамять о Земном Рае, ближе к осени, к началу учебного года.

Свет августа у меня связан именно с приближением нового учебного года. Не весной, с окончанием четвертого класса в родном селе или седьмого в Найхине, а к осени я ощущал, что вступаю в новый возраст, в новую жизнь, с предчувствием ее перспектив, с новыми ожиданиями любви и счастья. Мои сверстники росли беззаботнее, но, может быть, с теми же чувствами и помыслами, как я, только не отдавали отчета, как я, что у меня, теперь ясно, определялось моим призванием.

В августе мы ходили в лес за орехами, уже нет ни комаров, ни мошкары, воздух свеж и чист, и нет-нет натыкались на переплетенья лоз, обвивших кусты и деревья, с гроздьями иссиня-черного винограда... Какая благодать! Выйдешь из леса, за рекой заливные луга со стогами сена, рукотворные купола таинственных соборов, и дали просматриваются до Амура, с сиянием вод, и с синими линиями гор по горизонту.

Мне всегда казалось, что эти пространства, столь они бесконечны, вмещают и американские прерии, и африканские саванны, не говоря о России и Европе, - все было здесь. Но это же из тех знаний, что я получаю в школе. Правда, я не просто учился в школе, точнее, совсем не учился в обычном смысле, я прорастал на благодатной почве всечеловеческой культуры из тысячелетий. Я в лесах находил виды, уже знакомые, - из пейзажей Левитана и Шишкина, - очевидно, из репродукций в учебниках. Позже я останавливался в Третьяковской галерее или в Русском Музее перед «Золотой осенью» или «Корабельной рощей», как перед миром, где я вырос. Все было родное и близкое, как из детства, благодатное и возвышающее душу.

Такое образование давала советская школа детям, независимо от их этнической и конфессиональной принадлежности, что не выпячивалось, как ныне. И это было благом, особенно для тех, кто ставил перед собою высокие цели, мечтал о славе, стремился к вершинам мировой культуры. Это естественно для ренессансных эпох.

Свет августа, теперь я знаю, стал светом знания, поэзии и искусств, светом юности и взросления, светом первой любви во всей ее чистоте и силе переживаний, - и этот свет возникал всякий раз в августе к концу  месяца или в сентябре и в студенческие годы, и позже, когда этот свет пробуждал воспоминания детства и юности, нежданно-негаданно легшие в основу моих первых повестей и определившие мою будущность.

С новым учебным годом, друзья!

Лермонтов и Пушкин. Сходственные черты

18.09.07

Такой запрос привлек мое внимание, и мне представились оба поэта - по облику, характерам, чертам личности, свойствам души и творчеству, единственные, неповторимые. Сходственные черты? Но сравнение лишь подчеркивает особенности, и, кажется, именно это-то интересно.

По внешнему облику оба небольшого роста, с некрасивыми чертами лица, как они сами воспринимали и нередко воспринимали их, но столь выразительными, исполненными веселости, ума и грусти, что они казались более привлекательными и интересными, чем просто красавцы, это помимо гения, печать или ореол которого обозначились рано у обоих, еще в ранней юности.

Один обладал более созерцательным характером, другой - исключительно деятельным, - это при живости и остроте впечатлений у обоих. Словом, у одного преобладало созерцание, при этом снисходительность и даже уступчивость, у другого доминировала воля, вплоть до воли подчинять и главенствовать во всем.

Впрочем, иногда Пушкин словно спохватывался - в тех случаях, когда, на его взгляд, даже при малейшем подозрении, задета его честь, и тогда он проявлял решительность и необыкновенную твердость духа, как на дуэлях. Он мог собраться духом, чтобы безбоязненно и даже весело встретить смерть. Лермонтов в этом плане был всегда собран, сгусток стремлений, часто запредельных, и воли.