Ружка Корчак - Пламя под пеплом

Новое распоряжение вызвало разногласия в штабе. Одни требуют послать последний отряд — вопреки недвусмысленному приказу - в Нарочь на соединение с основными силами бригады, чтобы сформировать там крупное еврейское боевое соединение; другие считают, что отныне наша задача — спасение возможно большего числа евреев, а это осуществимо только в том случае, если база не будет слишком удалена от Вильнюса. Поэтому стоит разделить силы ЭФПЕО.

Такое решение и вынес штаб.

Новая база означает новый маршрут. Штаб посылает Тайбл Гелблюм разведать дорогу и найти в городе проводников. Вместе с Полем Багрянским она уходит из гетто через подземную "малину" и берет направление на Рудницкие леса.

В четверг 23 сентября гетто снова окружили войска и полиция. К утру Китель сделал следующее заявление:

"Два года назад было основано вильнюсское гетто. Оно выполнило свою задачу. Отныне мы в нем больше не нуждаемся. Евреи Вильнюса будут переведены в Шауляй и Эстонию. Там не хватает рабочей силы".

В границах гетто нет ни одного немца. Еврейская полиция во главе с Беняконским (назначенным немцами на место Деслера) ходит по дворам и призывает евреев выходить из домов для отправки в Эстонию на работу.

Китель пообещал еврейской полиции перевод в Шауляй в качестве награды за организацию и аккуратное проведение эвакуации.

Приказ об эвакуации застал нас еще на улице Страшунь 6. Мы находимся в состоянии полной боевой готовности.

Штаб проводит последнее короткое совещание: если не удастся за несколько часов уйти из гетто, нас окружат. Гетто группами покидают последние его жители.

Шмулику Каплинскому приказано проверить подземные переходы и отыскать самое удобное для выхода в город место. Соня Медайскер, Витка и Зельда Трегер получают задание обеспечить в городе безопасный выход на поверхность и организовать переброску отрядов к месту назначения.

Шмулик вернулся в полдень и сообщил, что ценою больших усилий и риска несколько десятков человек могут пройти. Возможны, однако, и сюрпризы, которые нельзя заранее предусмотреть. В случае дождя никто не выберется живым из канализационных труб, потому что они узкие и крутые.

Штаб направляет первую группу на Немецкую 31. Там в механических мастерских — потайной вход в канализационную сеть. Туда надо добраться и нам. Каждый боец получает оружие, патроны, гранаты. Группы отправляются одна за другой. Страшунь 6 пустеет. Точно призраки бродят здесь последние из оставшихся на баррикаде. Спустя несколько минут исчезают и они.

Я покидаю баррикаду с замыкающей группой. Древние книги с пожелтелыми от старости страницами — безмолвные свидетели моих немых молитв и погребенных надежд — только они и останутся здесь со своей тайной. Теперь только они будут стеречь баррикаду. Я уношу с собой долю их сиротства и молчания в дорогу, смысла и конца которой не знаю...

Посреди улицы вдруг возникает мать Рашки и Блюмы Маркович. Она благословляет нас: "Идите, девочки, идите..." Мне худо от вонючей гари и дыма, но, глянув Рашке в лицо, я догадываюсь, что мне теперь легче: я уже давно без мамы.

Гарь и копоть разрушенных стен Страшуни преследуют меня, в горле першит, глаза слезятся, и я уже не могу понять, извне ли меня пропитало душной горечью пепла, или во мне самой что-то перегорело и кончилось навсегда.

Далека дорога до места сбора — двора, откуда нам уходить в лес. Между этим двором и первым воззванием пролегли почти два года. Два года, подаривших мне жизнь, полную борьбы, неудач, успехов и ощущения причастности к правому делу. Кончилось ли все это, или я просто не в состоянии видеть перспективу?

Над головой захлопнулся канализационный люк. Ноги вязнут в нечистотах. Мы — в подземелье. Надо мною — пустые улицы гетто. Впереди — длинный ряд бредущих гуськом фигур. Я не вижу лиц: в подземном канале — мрак, и цепочка людей извивается без начала и конца. С трудом понимаю чей-то обращенный ко мне шепот: "Нас 150, пройдем ли?" Спереди по цепочке передаются приказы: "Двигаться за светом!", "Вперед!" Бледный свет фонаря указывает дорогу:

Узкая труба обжимает мне плечи, не пошевелить рукой. "Шесть минут тому назад миновали границу гетто", — сообщает идущий передо мной, и я механически передаю это идущему за мной. В голове обрывки мыслей, далеких воспоминаний, картинки из читанных в детстве книг, но надо всем одна-единственная забота: не замочить увязанные на груди патроны и оружие и не отстать.

Труба сечением в метр с лишним внезапно заканчивается, и начинается круглая гладкая труба диаметром не более семидесяти сантиметров. Ползу. Одежда покрывается жидкой грязью. Пот заливает глаза. "Если хлынет дождь, мы не выберемся", — внезапно вспоминаю слова Шмулика Каплинского.

Вдруг остановка. Кто-то упал в обморок. Проход закупорен. Двигаться вперед нельзя, но нельзя и передохнуть. Люди нервничают. Но вот движение возобновилось. Потерявшего сознание перенесли в одну из боковых труб — его вынесут замыкающие.

Я утрачиваю чувство времени, а в какие-то моменты забываю и смысл пути. Спереди приходит приказ: "Приготовиться к выходу!" - первые уже наверху. Один за другим выныриваем из тесного люка. Ноги ступают на твердую почву. Инстинктивно ощупываю одежду — мокрая, в комьях грязи. Хорошо, что уже стемнело, а ведь из гетто мы вышли при свете дня. Двор, в котором мы находимся, мне незнаком. Пусто и тихо, но за поломанной оградой, на той стороне улицы литовский полицейский участок. Звук шагов. Люди приникают к земле и к стенам. Чей-то шепот возле калитки:

"Янина!" — "Наши!" Это Соня, Зельда, Витка и с ними два человека из города в форме литовских полицейских. Им удалось найти в городе укрытие. Нам надо попасть на улицу А. Субочь, в пустой Пушкинский дворец.

Мы уходим группа за группой. Необходимо поддерживать между группами связь, не все знают путь, не знаю его и я. Иду с Рашкой Маркович. Внешность у нас обеих — типично еврейская, а еще эта одежда! Город залит светом, причем приходится идти по главным улицам, где кишмя кишат немцы и литовцы. Мы громко разговариваем, смеемся. Близ улицы Субочь путь перерезывает ослепительный свет прожекторов: неподалеку отсюда на площади немцы собирают евреев гетто для депортации. Прохожие бросают в нашу сторону подозрительные взгляды.

Наконец — Пушкинский дворец. Все-таки добралась! Вижу моих товарищей, и бурная радость охватывает меня. Снова вместе! Но тут же выясняется, что это не так. Многих не хватает. Может быть, все они в "Кайлисе" ("Кайлис" — меховая фабрика. Работавшие на ней евреи жили в домах вне гетто и находились там еще некоторое время после того, как гетто было окончательно ликвидировано.)? Было, правда, такое указание — кто не найдет дорогу на Субочь или не сумеет ее благополучно пройти, должен идти в "Кайлис" и там дожидаться. Сердце разрывается между отчаянием и надеждой. Надо ждать, надо и немного отдохнуть. Возможно, завтра уже пойдем дальше.