Автор неизвестен Биографии и мемуары - Знаменитые авантюристы XVIII века

— Теперь король играет на флейте, — сказал сторож. — Он каждый день устраивает маленькие концерты. Он назначил вам час?

— Да, четыре часа; но он, быть может, забыл?

— Король никогда ничего не забывает. Ровно в четыре часа он будет в саду, и вы должны там и ожидать его.

Казанова вышел в сад и стал ждать. Через несколько времени показался король в сопровождении своего чтеца и красивой собаки. Увидав Казанову, Фридрих тотчас подошел к нему, снял шляпу, назвал Казанову по имени и громовым голосом спросил, что он хочет. Казанова был так поражен этим свирепым приветствием, что онемел от смущения и только смотрел на короля, не в силах будучи открыть рта.

— Ну, говорите же! — кричал Фридрих. — Ведь это вы писали мне?

— Точно так, государь, — отвечал Казанова, — но я не могу даже вспомнить, что хотел сказать вам. Я мог раньше обманывать себя тем, что величие монарха не произведет на меня ошеломляющего действия, но впредь я уже не впаду в такое заблуждение. Милорд Кейс должен был предупредить меня.

— Так он знает вас? Пойдемте, будем ходить. О чем же вы хотели говорить со мной? Что вы скажете об этом саде?

«Что вы хотели говорить?» и «что скажете о саде?» — надо, значит, сразу отвечать на два вопроса, не имеющие между собой ни малейшей связи. Казанова чувствовал себя в положении человека, попавшего в кипяток. Соображение подсказывало ему, что надо начать говорить о саде. Но что он понимал в садоводстве? Между тем отозваться своим неведением в разговоре с монархом — дело щекотливое. Король решил — по каким примерам и соображениям, это уж его дело! — что Казанова должен иметь свое мнение в вопросах садоводства, и отрицать это — значило бы отрицать прозорливость короля, сказать ему прямо, что он ошибается. Кто же говорит такие вещи монарху! Все эти соображения промелькнули как молния в голове Казановы, и он немедленно отвечал, что сад в Сан-Суси он находит великолепным.

— Но Версальские сады, — заметил король, — гораздо лучше.

— Это так, государь, но потому, что их красит обилие воды.

— Правда. Но что ж я тут могу поделать! Воды здесь нет. Я истратил 300 тысяч экю, чтобы обводнить это место, и ничего не мог добиться.

— Триста тысяч экю! — невольно воскликнул Казанова. — Если бы ваше величество израсходовали сразу такую сумму, то вода явилась бы.

— Ага, — догадался Фридрих, — я вижу, вы инженер-гидротехник?

Новое затруднение такого же рода, как первое! Казанова, ни аза не понимавший в гидравлике и гидротехнике и вообще в инженерном деле, должен был бы по совести отвечать: «Никак нет, ваше величество!». Но сказать «Никак нет», все равно, что сказать: «Вы ошибаетесь». Явная дерзость! Поэтому он ограничился в ответ скромным наклонением головы, предоставляя королю истолковывать этот жест по его усмотрению.

Между тем король все шел вперед, посматривая направо и налево, и вдруг спросил у Казановы, велики ли размеры вооруженных сил Венеции, как сухопутных, так и морских, если их привести на военное положение? Казанова воспрянул духом. Вот, наконец, вопрос, на который он может дать точный ответ как настоящий знаток!

— Двадцать линейных кораблей, государь, и весьма значительное число галер, — без запинки ответил он.

— А сухопутных войск?

— Семьдесят тысяч человек, государь, все подданные Республики, считая по одному с каждого населенного места.

— Ну, это вздор, — возразил король. — Вы просто хотите меня позабавить, рассказывая мне басни! Но вы, вероятно, знаток по части финансов. Скажите, каких мыслей вы держитесь о налогах?

Казанова вдруг припомнил свои родные, столь любимые и популярные в Италии спектакли Commediae del’arte, в которых актеры берут только известный сюжет как канву для своей игры, а все сцены, все разговоры, реплики придумывают сами, тут же на сцене, без всякого суфлера. Горе актеру, который замнется, смешается, смутится, не найдется, что сказать, остановится в нерешительности хоть на одно мгновение. Публика освищет его без всякого милосердия. Вот именно в такое положение угодил и Казанова в своей беседе с королем Фридрихом. Надо было нимало не медля вступить в роль финансиста, глубокого знатока вопроса о податях и повинностях. Казанова принял важный вид и объявил, что он готов изложить свою теорию налогов.

— Конечно, теорию, — ответил король, — о практике вас никто и не спрашивает, это не вашего ума дело.

— Существует три рода налогов, — начал свою декламацию Казанова, — один разорительный, другой, по несчастью, — необходимый, а третий — всегда благодетельный.

— Отлично. Продолжайте!

— Разорительный налог — это налог в пользу королевской казны, необходимый — военный, а благодетельный — тот, который предназначен для общегосударственных расходов.

Работа была нелегкая. Казанова никогда в жизни не сочинял никакой теории налогов, даже и не размышлял об этом сюжете. Он говорил что попало, надеясь, что из слов сами собою выстроятся идеи; надо было только смотреть в оба, чтобы не сказать какой-нибудь явной нелепости.

— Королевский налог, государь, — продолжал он, — это тот, который истощает карманы народа для того, чтобы наполнить сундуки монарха.

— И этот налог всегда разорителен, говорите вы?

— Всегда, государь, ибо он вредит круговращению ценностей, которое являет собою душу торговли и поддерживает государственный строй.

— Но налог на содержание войска вы считаете неизбежным?

— К несчастию, ибо война есть бедствие.

— Пожалуй, и так. Ну, а общегосударственный налог?

— Он всегда и неизменно благотворен. Тут властитель, что берет у народа одною рукою, возвращает ему же другою рукою. Он пускает собранное богатство в общий круговорот ценностей, основывает полезные учреждения, покровительствует наукам и искусствам, которые способствуют росту общественного благосостояния. Королю остается только споспешествовать этому благосостоянию изданием мудрых законов, которые направляли бы эти налоги к вящему благополучию народной массы.

— Все это отчасти справедливо. Вы, без сомнения, знаете Кальсабиджи.

(NB. Об этом Кальсабиджи мы упоминали, рассказывая о лотерее, устроенной Казановою в Париже).

— Мне нельзя его не знать, государь. Семь лет тому назад мы вместе с ним устраивали в Париже лотерею.

— А вот, кстати, к какой группе налогов отнесете вы эту лотерею, потому что ведь это тоже налог?

— Да, государь, это налог, но налог доброкачественный, если только король обращает его на полезные расходы.

— Но король может понести на нем убытки.

— В одном случае из пятидесяти.