Георгий Гачев - Как я преподавал в Америке

Боюсь, как бы не перебрал я с весом — уж килограмм 5–6 получается: еще ведь накупил в магазине «Чистая еда, натуральная» этих же корнфлексов с орешками — 2 кг и сухого молока…

Потом ходил в банк деньги брал — в общем, подсуетился «для дома, для семьи». Это-то что? А вот «инкогнито проклятое»! — что взялся книжку написать — не успеваю. А тут как назло — разом три приглашения с билетами на поездки с лекциями — по два-три дня. Вот и замандражил я. Но — ничего. Сейчас поуспокоюсь и, похоже, могу успеть.

Сегодня 2-е. 5-го вечером лететь в Огайо в Толедо на озеро Эри. Возвращаюсь — 8 днем. 9-го лекция в Йеле у Кати. 10 — последний день лекций. 11 лечу в Вашингтон: там 12 лекция в Кеннан-центре и ночую у Питера. 13 оттуда лечу к Бобу Эдвард- су в Иллинойс — до 16. Но Боб взялся мне подредактировать текст и перевести на компьютер, так что главный он мне и милый — человек.

Так что вот моя напряженка. А еще, когда вернусь, читать рефераты студентов и отметки ставить. Думаю тут быть до 20–23, потом неделю в Нью-Йорке у Алика и там покупки делать.

Фу, ну ладно! Гпавное, посылка готова. Еще переслать ее Майклу с оказией…

Пока. Целую. Посылаю…

Па-а

Милая Сьюзон![14]

Вот посылка моей голодающей и холодающей семье в Москве. Передайте, пожалуйста. Ваш Гачев, 288-93-65.

И презирают уж нас…

3.12.91. Сегодня все пока удачно. Проснулся без четверти 9: под тазепамом спал — и восстановился. Потом лекции прошли спокойно и мило — благо, Англия уже написана была. А в русском классе — письмо Белинского к Гоголю: с удовольствием рассказывал им о них, и потом разбирали. Зачитал я и письмо Светланы к Гачеву. Вот результат — через полтора века — их споров и мечтаний.

— Но Россия не кончается, — справедливо заметил Джеймс- киношник.

— Сколько процентов населения — за рыночную экономику и западный путь? — один спросил, Дональд Буччи. Это после того, как я им снова развил промежуточное положение России между Востоком — Китай и Византия (через православие Гоголя) и Западом (через Белинского).

— Ну славянофилы сейчас малы, — один сказал.

— Но дело не в славянофилах, а кто за порядок и истеблишмент.

И таких — процентов 90: партия, рабочие, крестьяне. А за западный путь — тонкий слой торговцев-мошенников и интеллигенты-демократы: за рыночную экономику.

— Да ведь и интеллигенты эти не знают, что такое «рыночная экономика», — справедливо заметил Роберт Риччи.

— Именно, и я не знаю, — я про себя. — И что же выходит: «западники» у нас не знают ни Запада (каков он на самом деле; и Белинский не знал), ни России, крестьянства, как это знают по крайней мере коммунисты, которые из народа, с ним все дело имеют, как руководители. Так что тонкий слой демократов всю бучу в Обществе раздул и попользовался эфемерно: на Запад поездили, везде публицисты понаопубликовались, раздразнили народ, а теперь — и сами не знают, и ни за что не отвечают. Да, такой парадокс. Тот же Сахаров Андрей, гуманист: ратовал за западные права человека, Запада не зная. А крестьянства он и подавно не знал.

Теперь же, при начале «рыночной экономики», только воры и мошенники попользуются и проявятся, наберут капиталы в мутной воде переброски ничьих ценностей. Но никакого производства они еще затевать не будут. Пока-то на соблазн зарабатывать деньги подымутся крестьяне и рабочие! А пока все идет по-ленински: право наций на отделение — и во главе с коммунистами, которые теперь — националисты. И шахтеры — право на забастовки. Все негативные процессы. Не производительные…

Ну а пока порассудим с собою, что мне делать эти дни. Послезавтра улетать в Толедо в Огайо на 3 дня. В дороге могу: «Еврейство» взять перечитать и написать — к 10-му. И уже написанные «Германию» и «Францию» считывать. Так что сейчас надо взяться переписывать «Америку» и «Россию» — для этого надо на месте сидеть и материалы разные сводить вместе и цитировать. За что и принимаюся.

4.12.91. Опять было не выспался, с 5 стал мандражить: голова завинчена, собрался было встать и писать — да ошалею, стану «ако луд»[15] и что-нибудь хуже сделаю; стал себя усыплять… в 8 встал — все в порядке. Вспоминается Архилоха стих, когда он щит бросил в бою и бежал:

Носит Салиец теперь мой щит безупречный. Сам я зато уцелел — и не хуже другой могу себе сотворить.

Так и мне — армию надо беречь (= себя сиречь), а не сражения выигрывать частные.

Вчера правильно сходил на лекцию о еврейских погребальных обрядах — такая, кстати, Суламифь делала — глаз не от- весть!

Понял, что я могу на этом куске споткнуться: очень осторожно надо, а может, и вообще не надо. Еврейство почует душок и — книга накроется. Как вон Юз почуял душок — и отошел от меня и Бродскому не стал меня рекомендовать (как Суконик предполагал, что будет): не хочет дискредитироваться об меня.

А Американство — пошло: главный текст есть, а в него — инкрустации цитат и отдельных рассуждений вписывать.

4 ч. Еще и презирают нас! Вон встретил русских студентов: Алешу и Малику — и они: что американцы уже презирают русских…

И верно: кто мы теперь? Побирушки. Нищие. Развалили, дурачье, такую страну, с которой считались, — и с ихней помощью: только и помогали дуракам демократам разваливать. Принадлежать к почтенной стране — достойно. А сейчас потешаются: «Вы откуда? — Из Союза. — А, из страны, которой нету!»

Но вот я — личность, а ведь не перестаю говорить: «мы» — есть общая судьба!

Да, со «славянофилами» и коммунистами считались — эти собаки западные, плебсы. Потому что сила. А вот эти «демократы» (меня прежнего включая, отчасти тоже), кого использовали хорошо, чтоб развалить страну, теперь не нужны — над ними и потешатся: над Сахаровыми, Афанасьевыми. Еще — Герберы, Ко- ротичи…

Своих-то, евреев, успели повывезти — как специально, «погромами» будущими напугивая.

Ой, как тяжко и стыдно! Постыдно!

Ловкенькие хорошо попользовались на развале державы: Аксеновы, Алешковские, Эпштейны, Ерофеевы, Татьяна Толстая — и прочий Войнович.

Быть нелюбимым чадом родины (кем я отчасти был) лучше, ибо все ж Родина есть, чем быть мировым никем, люмпеном, побирушкой. Меня не печатали, но содержали и уважали. А теперь — ни того, ни другого.

И смотрю мрачно в хитрые глаза новых юрких (и тут эти глаза вполне вижу — у того же Алешковского) — предвижу, знаю их. Угрюмею: тонуть! Погибать с моим ворохом писаний! Как Храму Христа Спасителя — огромному и неуклюжему, не портативному, не компьютерному, — мне…