Георгий Холостяков - Вечный огонь

Из окопчика, оставшегося выше, было удобно метать в расщелину гранаты, а из-за этого камня, с фланга, явно сподручнее перекрыть автоматным огнем ее ворота. Приметив когда-то это местечко, краснофлотец вспомнил про него во время боя и бросился сюда. В горячке не предупредил товарищей. А вообще-то действовал разумно, находчиво. И к врагам был ближе всех. Обвинение в трусости, в бегстве решительно отпадало.

- Что же ты сразу все толком не объяснил? - возмутился сопровождавший нас уполномоченный.

Моряк молчал. Наверно, он не захотел оправдываться из гордости оскорбился, что заподозрили в позорном поступке...

В середине октября, когда противник, выйдя в долину Туапсинки и заняв ряд высот над нею, находился всего в тридцати километрах от Туапсе, командующий 47-й армией (в ее полосе фронт прочно стабилизировался) генерал-майор А. А. Гречко был назначен командармом 18-й. А в командование Черноморской группой войск Закавказского фронта вступил генерал-майор И. Е. Петров (через несколько дней ему было присвоено звание генерал-лейтенанта). С этими назначениями связан в памяти перелом, постепенно обозначившийся в боях на туапсинском направлении.

Три попытки противника овладеть Туапсе были сорваны одна за другой. Крепнущий отпор и контрудары наших войск (в их составе сражались и две бригады морской пехоты, переброшенные из НОР) заставили гитлеровцев и под Туапсе перейти к обороне. В декабре стало окончательно ясно, что ни захватить этот город, ни отрезать Черноморскую группу войск врагу не удастся.

Гитлеровские планы завоевания Кавказа, за которыми, как известно теперь, фашистским стратегам виделось вторжение в Иран, Ирак, Афганистан, Индию, терпели крах. На левом фланге советско-германского фронта созревали условия для перехода в наступление наших войск.

Завтра наступать нам

Из всей обстановки и из самого расположения Геленджика следовало, что его бухта - ближайшая к фронту, где могли сосредоточиваться корабли, - должна стать в недалеком будущем исходной позицией и опорным пунктом для наступательных действий черноморцев, трамплином для броска вперед.

И наши надежды на это сбылись. Хочется, однако, вспомнить - думается, они того заслуживают - и те будничные боевые дела, которыми жили новороссийцы, пока на фронте, остановившемся у Цемесской бухты, и вообще в районе нашей базы не происходило вроде бы ничего особо значительного.

Одна из задач, поставленных нам в это время, заключалась в том, чтобы не дать гитлеровцам в какой-либо степени пользоваться Новороссийским портом. Решали эту задачу и корабли - канонерские лодки и тральщики, регулярно выходившие на огневые позиции перед Цемесской бухтой. Но главная роль тут отводилась береговым батареям.

Боеприпасы для них отпускались тогда небогато. Снаряды, доставлявшиеся долгим и кружным путем через Среднюю Азию и Каспий, приходилось жестко экономить. И все же, каким бы скудным ни был общий лимит, одна батарея открывала огонь каждый день - 394-я на мыске Пенай.

Когда незадолго до войны начарт базы В. Л. Вилыпанский выбирал для новой батареи место на заросшем дубняком холме в 14 километрах от центра Новороссийска и когда в июле сорок первого здесь начали рыть котлованы для четырех дальнобойных 100-миллиметровых орудий, заботились о защите бухты и порта от набегов неприятельских кораблей. О том, что стрелять отсюда понадобится по самому порту, никто, конечно, не помышлял. Но выбранная позиция оказалась пригодной и для этого. С нее были видны как на ладони порт и город, Цемесская долина, западный берег бухты.

Триста девяносто четвертая надолго стала ближайшей к линии фронта стационарной береговой батареей. Благодаря своему выгодному расположению и высокому огневому мастерству личного состава она приобрела с осени сорок второго года совершенно особое значение. Имя ее командира - старшего лейтенанта, а затем капитана А. Э. Зубкова стало известно под Новороссийском буквально каждому. Не раз называлось оно и в сообщениях Совинформбюро.

Я познакомился с Зубковым, будучи еще начальником штаба базы. Молодой командир батареи выглядел несолидно - мальчишески угловатый, излишне порывистый в движениях, какой-то взъерошенный... Но в нем чувствовались твердый характер, увлеченность своим делом, быстрый и острый ум. И не смущали его никакие трудности.

Зубков не жаловался на то, что из присланных на батарею запасников больше половины вовсе не знакомы с артиллерией и учить их нужно с азов. Сперва они, впрочем, побывали землекопами, бетонщиками. Боевой погреб и командный пункт, дальномерные посты и подземные кубрики сооружались в основном собственными руками. Днем - работа, вечером - занятия. Словом, режим вроде того, какой был на первых порах у дальневосточных подводников, только еще более напряженный подгоняла война.

Через три недели после того как люди начали вгрызаться в каменистый холм, орудия стояли на бетонных основаниях. На следующий день - пробный обстрел, а еще через десять дней - первая зачетная стрельба... Построим на батарее все, что нужно, артиллеристы учились и днем, и вечерами. А утро неизменно начинали с того, что во главе с командиром шли купаться. Только в середине ноября (в 1941 году на редкость сурового) Зубков объявил купанье, до того входившее в обязательный распорядок, добровольным. Однако почти все продолжали каждое утро спускаться к морю.

Обо всем этом я рассказывал потом приезжим журналистам, спрашивавшим, как, подобрался на батарее, к которой успела прийти громкая боевая слава, такой замечательный личный состав - стойкий, закаленный, умелый. Молодой командир не мог знать, сколько времени отпущено ему войной на подготовку людей к бою, по оказавшиеся в его распоряжении месяцы сумел использовать отменно.

Еще учебные стрельбы показали: Зубков - артиллерист талантливый, с великолепной профессиональной интуицией и мгновенной реакцией. В боевой обстановке он вырос в подлинного мастера своего дела. Нельзя было не восхищаться в душе, наблюдая, как быстро и экономно производит он пристрелку, как красиво, словно без напряжения, управляет огнем. Исключительная точность стрельбы по самым разнообразным целям сделалась для его батареи обычной.

В то время, о котором идет речь, на счету Триста девяносто четвертой числилось уже немало подавленных вражеских батарей, подбитых танков, взорванных складов. Писатель Георгий Гайдовский - он работал тогда во флотской газете Красный черноморец - в одном из своих очерков назвал Зубкова регулировщиком уличного движения в занятом фашистами городе. Эта батарея действительно не позволяла гитлеровцам передвигаться ни по набережной, ни по другим главным улицам. А некоторые участки дороги, ведущей к Новороссийску по насквозь простреливаемой Цемесской долине, немцы огородили глухим трехметровым забором...