Дэвид Вейс - Убийство Моцарта

– Папагено, дайте им адрес молодого Франца Шуберта. После меня он был у Сальери лучшим учеником, и те его партитуры, что я читал, говорят об истинном лирическом даровании.

Шиндлер вышел из комнаты, а Бетховен с минуту пристально смотрел на Дебору и Джэсона, а затем в порыве чувств воскликнул:

– Как приятно познакомиться с молодыми людьми, которые тебя понимают!

Он порывисто взял их обоих за руки.

– Папагено проводит вас. Я теперь избегаю лишний раз подниматься по лестнице. Держите со мной связь, и через недельку-другую я смогу сказать, когда закончу ораторию.

Карета поджидала их у подъезда. Ганс спал, привязав лошадей к ближайшему столбу.

На улице Шиндлер показал им старую гравюру и тихо пояснил:

– Возможно, Бетховен и не верит в то, что Сальери отравил Моцарта, но сцена, изображенная здесь, произвела на него огромное впечатление.

Рисунок пожелтел от времени. На нем были изображены похоронные дроги, на них небольшой черный гроб; дроги въезжали в ворота безлюдного кладбища св. Марка, и за ними бежала лишь одна бродячая собака.

– Похороны Моцарта, – пояснил Шиндлер. – Эта безмолвная, сводящая с ума картина преследует Бетховена вот уже много лет. Он возит эту гравюру с собой повсюду.

25. Интерлюдия

По пути домой Джэсон решил, что Дебора заслуживает всяческой похвалы. Как умело ей удалось склонить Бетховена на их сторону и заставить его проявить гостеприимство. Успешный визит к композитору приятно его взволновал, но гравюра подействовала удручающе, и Джэсону хотелось отогнать грустные мысли.

Когда они вошли в квартиру, он, словно благодаря за помощь, нежно обнял и поцеловал жену. Она прижалась к нему, а он думал: я ведь не стараюсь отблагодарить ее и не испытываю к ней особой любви; я забываю о жизни и вижу только смерть. Надо гнать прочь эти потусторонние призраки. Ложиться с ней в постель представлялось ему немыслимым святотатством. Он ощутил своим ртом ее влажные губы, ее тонкие руки легли ему на плечи.

– Ты все еще мне не доверяешь, – сказала она, чувствуя его отчуждение.

– Нет, это не так. Но ты слишком недоверчиво относишься к моим поискам.

– Джэсон, дорогой, я ведь с тобой.

– И готова даже многим пожертвовать ради меня?

– Не знаю. Мне дорога лишь наша любовь, а все остальное безнадежно запуталось.

Джэсон заметил, что она вся дрожит.

– Что с тобой?

– У меня такое чувство, словно крыша грозит на нас обрушиться, и порой мне кажется, что мы попали в ловушку, из которой не выбраться, – прошептала она.

– Ну чего ты боишься? Теперь, когда мы доказали, что приехали сюда для встречи с Бетховеном.

– Да, но он может не сдержать своего слова.

– Ты просто утомлена. Ты оказалась мне очень полезной, понравилась Бетховену и разговорила его.

– Нет, это ты помог мне понять Бетховена. Он обнял ее, успокаивая:

– Мы уже почти у цели. По возвращении из Зальцбурга мне останется лишь собрать воедино все факты. Прошу тебя, больше мужества.

На другой день ярко сияло солнце, Джэсон проснулся в прекрасном настроении, и у Деборы после хорошего сна тоже повеселело на душе. По дороге к банку Гроба она сказала Джэсону, что поддержит его во всем, какое бы решение он ни принял.

Узнав о согласии Бетховена писать ораторию, банкир не выказал особого восторга. Он тут же спросил:

– Бетховен дал вам письменное согласие?

– Нет. Он сказал, что ему можно верить на слово.

– Никому нельзя верить на слово. И уж тем более Бетховену. Он пообещал свою «Торжественную мессу» пяти разным музыкальным издателям и оставил всех ни с чем. Вам нужно было добиться от него письменного обещания.

– Но он уже начал работу! – в отчаянии воскликнул Джэсон. – И я проехал тысячи миль, чтобы добиться этого.

Скептически глядя на Джэсона, Гроб спросил:

– На каких условиях вы договорились?

– Мы платим ему пятьсот гульденов.

– Вам, должно быть, пришлось поторговаться!

– Но он настаивает, чтобы деньги были выплачены вперед.

– Невозможно! На Бетховена нельзя положиться. Это известно всем и каждому.

– Но вы ничем не рискуете. Он просит положить деньги на его имя в ваш банк в качестве гарантии. И получит их, лишь когда оратория будет закончена.

– А как быть с текстом?

– Он воспользуется Ветхим заветом, по всей вероятности, что-нибудь о пророке Иеремии.

– Что ж, Иеремия вполне надежен. Власти останутся довольны.

– Музыка, по мнению Бетховена, должна быть исполнена самых благочестивых чувств.

– Но сможет ли он закончить ее до вашего отъезда?

– Он обещал. И заверил, что как только деньги будут положены на его имя, он тут же приступит к работе. У него уже родились кое-какие идеи.

– Сколько же он предполагает работать над ораторией?

– Самое большее два-три месяца.

– Маловероятно. При его возрасте, здоровье и глухоте, он редко что заканчивает в срок. Вы готовы прожить тут дольше?

– Да, сколько потребуется.

– Может быть, дольше, чем вы думаете. Бетховен никогда не считает вещь законченной, покуда она у него в руках. Если только вам не удастся силой забрать у него партитуру.

– Значит, вы согласны положить деньги на его имя? – спросила Дебора.

– Не больше четырехсот гульденов.

– Элиша Уитни обещал, что Общество заплатит пятьсот.

– Кто такой Элиша Уитни?

– Музыкальный директор Общества.

– Я его не знаю. Господин Пикеринг разрешил мне выплатить лишь четыреста гульденов. Я не имею права восполнить разницу.

– Это сделаю я, – быстро вставила Дебора.

– Нет, – возразил Джэсон. – Господин Гроб, вы согласитесь положить на имя Бетховена пятьсот гульденов, если я возмещу разницу?

– Когда вы положите в мой банк свои деньги?

– На следующей неделе, – поспешил заверить Джэсон. – До отъезда в Зальцбург. У меня при себе лишь сто гульденов. Я взял их на тот случай…

И чтобы пресечь дальнейшие возражения, Джэсон вручил Гробу эти деньги. Гроб принял их, но не преминул сказать:

– Я беру деньги, но повторяю, выплачу их лишь после того, как он закончит и передаст вам ораторию.

– Могу ли я сообщить об этом Бетховену?

– Как вам будет угодно. На всякий случай я тоже скажу ему. Он беседовал с вами еще о чем-нибудь?

– Нет! – ответила Дебора.

– Ни о чем больше? – недоверчиво допрашивал банкир. – Даже о политике?

– Нет, – подтвердил Джэсон.

– И уж, разумеется, ни словом не обмолвился о Моцарте?

– Нет, как же, Бетховен говорил о его музыке, о том, как сильно она на него повлияла, – и с невинным видом Джэсон добавил: – А каково ваше мнение, господин Гроб? Повлияла она на Бетховена?