Николай Караченцов - Корабль плывет

Кстати, и в «Sorry», и в «Чешском фото» я курю не тогда, когда мне хочется затянуться. Каждый раз в определенный режиссером момент. Есть такое правило, что, если артист закурил на сцене, значит, он не знает, что ему делать. Не знает, куда руки девать, да просто не знает — что играть? Сигарета — как прикрытие. Здесь же затяжка — естественное завершение эмоционального состояния. Или он волнуется, или, наоборот, расслабился. У меня расставлены осмысленные точки, вплоть до реплики, после которой я должен закурить. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Но в «Sorry» я курю «Мальборо», а в «Чешском фото» — «Приму». «Мальборо» я курю напоказ, когда я трезвый, когда я — Шика Давидович. А когда я пьяный, я — курилка Звонарев и совсем иначе дорогими сигаретами затягиваюсь. Вроде бычок между пальцев. Мне такая мелочь важна. Кто не заметит, тот не заметит. Если не заметит, еще лучше, значит, органично лежит краска. В «Чешском фото» сигареты родились в процессе работы, потому что там по роли я мог и не курить. А со временем они уже стали необходимы.

В результате постановка Галину удалась, и роль у меня получилась, и мы с Сашей остались в дружеских отношениях. Несмотря на то, что моя душа, выпестованная во МХАТе, восставала постоянно. Значит, прав оказался Галин, что настоял на своем, итог, прямо скажем, превзошел все ожидания.

Мне в «Чешском фото» интересно играть, излишне говорить о том, что вместе с Сашей Калягиным интересно вдвойне. Мы с ним сильно сдружились. Но репетировали долго. Саша — человек в жизни обычно мягкий, но когда нужно, жесток, а может сделаться и психом. Он способен запросто устроить скандал, но никогда не будет настаивать, чтобы ему дали дополнительных десять-двадцать репетиционных дней. Калягин из-за своей общественной загруженности ничего не успевал, «ну ладно, мы и так сыграем». Милый, интеллигентный человек, который никогда и ничего не будет отвоевывать. Ему подобное делать неловко. Или, скажем иначе, он побережет себя. Полгода отрепетировав, мы с Сашей случайно выяснили, что наши дачи стоят друг от друга буквально в пяти минутах очень медленной ходьбы. Я действительно не знал, что Калягин рядом с нами живет. Я знал, что в Валентиновке имел дачу Пров Садовский, знал, что там была дача у Михаила Ивановича Жарова. Знал, что рядом Ефремов, Валера Леонтьев, наши друзья из Малого театра, завтруппой Алла Бузкова и ее муж — Михаил Шпольский, ученый-химик. Мы дружим еще со щелыковских времен, а значит — с детства. Вроде рядышком за забором Саша, но никто нам не сказал: «А здесь дача Калягина». Никто. Вроде не было необходимости. В Валентиновке жили Юрий Владимирович Никулин, Николай Николаевич Озеров. Причем, как только Озеров умер, в Валентиновке сразу появилась улица Николая Озерова. Официально, по постановлению местных властей. Но почему Третью Фрунзенскую в Москве до сих пор не могут назвать улицей Евгения Леонова? Кто такой Фрунзе был для славы Отечества — сложно сказать, но если даже он, умница, прекрасный человек и герой, зачем третья Фрунзенская? Уж третью-то можно было отдать памяти приличного человека, вложившего навечно и не в одно поколение заряд доброго и хорошего. Нет, ни в какую!

Однажды мы решили: «Завтра репетируем на даче». Первый акт мы прошли у Калягина, под холодненькое. А дальше уже под шашлыки, у меня. Компанию нам составил, помимо автора-режиссера, милый человек, чудный режиссер Петр Фоменко. А драматург, он же режиссер Александр Галин, в конце репетиции, точно как в стихах, целовал на моем участке березку и говорил ей: «Я тебя люблю». В общем, напились до поросячьего визга, зато погуляли здорово. Кто-то вспомнил: «А репетировать?» Я гордо ответил: «Сейчас вторую картину проходим. Хватит на всех».

Работать с такими людьми, как Чурикова или Калягин, — блаженство. У меня есть такая манера: чтобы партнер поточнее понял, что я от него жду, рассказываю историю, которая вводит его в шок. «Саша, это же должно тебя дернуть. Ты приходишь домой, открываешь дверь. И вдруг растрепанная Женюга, а с ней твой товарищ». — «Почему Женюга-то?» Актриса Евгения Глушенко, жена Саши, сразу краснеет: «Ну да, приводи пример на своей Людке». Я говорю Калягину: «Подожди, я для того говорю такое, чтобы ты понял, чтобы внутри у тебя дернулось». Обиженный Калягин: «Что-то у тебя примеры м…цкие какие-то!» Я стою на своем: «И совсем не м…цкие». Но работа с ним — это гроссмейстерская игра, что с Чуриковой, что с Калягиным. Это высшая лига.

С Калягиным у нас своя забава. Устраиваем в «Чешском фото» спектакль в спектакле. Но до конца раскрывать наши карты, наверное, нельзя. В общем, мы забавляем друг друга. «Ну клоун… твою мать», — говорит он мне так, чтобы публика не слышала. Я отвечаю: «Ты на себя посмотри». Он: «Смотри, как я сейчас элегантно эту штуку сделаю». Он элегантно что-то делает. Смех в зале, аплодисменты. «Ну что?» Я: «Теперь поклонись». Он кланяется, но так, что публика не замечает, вроде… он что-то роняет на пол.

Саша на удивление смешливый. Я произношу реплику: «Вспомни, что нам тогда шили», он в ответ кричит: «Вспомни, что на нас вешали». Я в этот момент, когда слышу «вешали», показываю вешалку, а когда «шили», я тихонечко «штопаю». С ним сразу истерика. Однажды он говорит: «Ну, клоун, ты еще п…ни на сцене». Я тут во время спектакля пукнул. Он упал. А потом вообще уполз.

Мы с ним редко такое себе позволяли. Но один раз Саша вдруг разозлился: «Ты что? Зрители слышат». Я: «Ничего они не слышат». Публика так устроена, что, если что-то ей показалось, она так и будет думать, что показалось. Декорации валиться начнут, зритель отметит: «Какой интересный прием!» Все! Горит полтеатра, они будут думать, что бежать надо только тогда, когда кто-то крикнет: «Пожар!»

«Чешское фото» — этапный спектакль в его творческой жизни. Почему? До «Чешского фото» он играл героев-любовников, секс-символов, и вот появился Саша Галин, который предложил ему эту роль… Полярную той, что он предложил Саше Калягину — роль бизнесмена, человека благополучного, богатого, любимца женщин… А Коля должен был сыграть ничтожество, этого фотографа, человека опустившегося, размятого, размытого, у которого ничего нет, уничтоженного практически, а на самом деле с понятием чести и достоинства. И вот, когда Коля репетировал, он никак не мог понять, зачем ему это надо, кого он играет. И он мне рассказывал о своих муках репетиционных, что это не его роль, зачем он в это влез… А тут еще надо работать с Калягиным, а это необыкновенный актер, у него такие находки, это — профессионал, суперпрофессионал, он просто купается в сценах. И вот мы приходим на прогон на сцене «Ленкома», я сижу на пятом ряду. Выходит Калягин, еще какой-то человек, еще какой-то. Я сижу и думаю: а где же Коля? И вдруг понимаю, что этот вот в босоножечках, в болонье, с длинными волосами, со скрюченными ручками, который не ходит, а как-то ползает по сцене, — это и есть мой Коля. Я была так поражена. Я была поражена, что он обманул меня. Меня! Свою жену, которая знает его вдоль и поперек. Как он из себя вытащил этого маленького человечка, у которого нет своего жилья, нет денег, нет даже сигарет — у него ничего нет. Есть только одно: достоинство человеческое, уважение и любовь к этой женщине, ради которой он и пострадал. И я считаю, что это просто уникально. На этот спектакль должны приходить студенты и смотреть, как можно играть вдвоем два с лишним часа, как можно существовать на сцене, как можно держать зал, вести его за собой. Возникала такая мощная, невероятная эмоциональная связь… Вдруг зрители в зале начинали как-то всхлипывать, затем хохотать, и хохотать так, что текста не было слышно… Весь зал захватила их игра… И мне очень обидно, что спектакль сняли. Я этого совершенно не понимаю. Не могу понять. У нас в театре есть слабые спектакли, которые хотели снять и не сняли. Но как, за что, почему убрали «Чешское фото»? Там играют такие два актера, там такой суперпрофессионализм!