Жизнь – сапожок непарный. Книга первая - Тамара Владиславовна Петкевич
– Побег! – пронеслось по рядам.
Дополнительно вызванный конвой «прочищал» завод, трубы, котлы, закутки. Было ясно: пока беглеца не найдут, барака нам не видать. Продрогшие, мы переминались с ноги на ногу, подпрыгивали. Пытаясь согреться, мужчины тузили друг друга.
Высыпали звёзды. Подошедший Генрих сказал:
– Вы совсем замёрзли. Есть у вас игра, когда бегут парами. Как она называется?
– Горелки.
– А приговорка какая?
– «Гори, гори ясно, чтобы не погасло, глянь на небо, птички летят, колокольчики звенят, раз-два-три, последняя пара, беги!»
– И пани Тамара, в белом платье и в беленьких туфельках, мчится, а я её догоняю, – подхватил Генрих. – Смотрите, во-о-он моя любимая звёздочка – Вега. Когда нас освободят, обещайте, глядя на неё, вспоминать меня.
В который раз прочёсывали территорию, а беглеца не находили. Вконец окоченевших, нас наконец повели в зону. Генюша рядом не оказалось. Посмотрела влево-вправо, увидела, помахала ему рукой, но он не ответил. Подошёл только вечером, когда строились после работы.
– С Генрихом теперь раздружусь. Вчера приревновал вас к нему. Мне раньше это чувство было незнакомо.
«Звёздочка Вега», «приревновал»… На какое-то мгновение эти слова заслонили безобразие лагеря. Но застреленный беглец, лежавший у ворот зоны ногами в канаву, молодым лицом к нам, тут же вернул к реальности. Этой картины ничто не могло перевесить: убитый протест, расстрелянный порыв к свободе. В назидание! Нам!
* * *
Бригаду Батурина перевели работать на камнедробилку, находившуюся на территории завода. Эта работа была чуть легче прежней.
Когда мы рано утром приходили на завод, выпадали три-четыре особенные минуты. Возле склада, в котором мы получали инструмент, ручками вверх стояли ещё не разобранные работягами, облепленные комьями глины тачки. Если сесть в такую тачку и откинуться назад, можно было вообразить, что сидишь в шезлонге. Горы Алатау складывались из трёх предгорий. Первое было сплошь покрыто алыми тюльпанами, за ними виднелся коричневый земляной перевал. Венчало их причудливое скопление ледяных вершин. Сидя в тачке, ёжась от холода, я старалась захватить миг, когда солнце начинало румянить ледяные вершины Алатау.
Как-то я несла из мастерской болты. Не обратив внимания на знак «проход запрещён», решила пройти по прямой через донельзя захламлённый участок, но услышала крик: «Стой!» – сопровождаемый смачным ругательством. Осмотрелась. Крик относился ко мне. Невдалеке ещё дёргалась наступившая на оголённые электрические провода лошадь. Я растерялась. Не знала, что предпринять. Перешагивая, перескакивая через провода, ко мне пробирался Генюш. Подхватив на руки, вынес из смертельно опасной зоны.
Поздно вечером, лежа в бараке на нарах, я пыталась осознать не оставлявшее меня весь день смутное беспокойство. В какое-то мгновение, когда Генюш выносил меня, крепко прижав к себе, я почувствовала… вспомнила… у меня есть грудь… Это что-то напоминало… Я – женщина? Это – неловко, неудобно… Это не нужно… «Забудьте, что вы женщина», – внушала мне каракулевая дама. Я – забыла! Как хорошо они владели грамотой унижения! Как самовластно распоряжались не только человеческой судьбой, но и природой!
Опять лили дожди. Мы вязли в грязи на работе и в бараке, куда с улицы стекала грязь. Ночью кто-то растолкал меня:
– Выйди, тебя зовут из мужской зоны.
По прохудившейся крыше барака стучал дождь. Под жестяными покрышками фонарей тускло светили электрические лампочки. Бегавшая вдоль запретной зоны лаяла, гремела цепью собака. С мужской стороны лагеря меня окликнули по имени. Я еле-еле различала за нейтральной полосой и за двойным проволочным заграждением худощавого, с седеющими висками человека – Генюша.
– Это я вызвал вас, я, – расслышала я сквозь шум дождя его голос. – Меня увозят. Надо прощаться.
«Увозят? Ночью? Это на расстрел», – внятно ударило мне я голову.
– Ухожу на волю! – продолжал он. – Слышите?
«Какую волю? Ах, боже мой! Он ничего не понимает! Не знает, что ночами увозят на расстрел!»
– Я слышу вас, слышу, – пыталась я ответить.
– Вы драгоценны мне. Я не думал, что нас увезут внезапно. Прощайте. Хочу на память оставить вам свой котелок. Бросаю. Ловите.
Через проволочные ряды перелетел и плюхнулся в лужу его военный котелок. С вышки закричали: «Кто там? Кто?» Охрана забеспокоилась. Луч прожектора начал шарить вдоль проволоки.
– Мы можем не встретиться… Целую ваши руки. И да хранит вас Бог! – торопился закончить Генюш.
Заразительна и велика была вера в то, что его ждёт освобождение. Кто же прав? Я – с пещерным багажом сознания, не ведающая, что такое закон и право, или – дай-то бог – он? Я прижала грязный котелок к груди и мысленно повторила слова: «И да хранит вас Бог!» Первый раз я услышала их в Джангиджирской зоне от технорука Портнова, который умер здесь, в Беловодске.
Первой сформированной тогда в СССР Польской дивизии было присвоено имя Тадеуша Костюшко. Собранных ночью поляков привели в Беловодский военкомат для зачисления в эту дивизию. Они её «своей» не признавали, хотя все просились на фронт. Генюш в категорической форме отказался принять предложение. За ним отказались и остальные. Из военкомата всех поляков вернули в зону, а через два дня куда-то отправили.
– Что, осиротела? – спрашивали меня. – Заступников теперь не́ма?
– Не́ма! Осиротела.
Но я немало приобрела. Раз и навсегда осталась озадачена непререкаемой верой поляков в своё правительство, верой в то, что они не забыты им. Ведь сама я искренне считала, что связь между отдельным человеком и правительством страны, в которой он живёт, сводится к одному: к постоянной борьбе. Поляки не желали быть униженными, не соглашались на подобную уродливую связь. Более того, не отказывались от личного права на выбор, в какой армии служить. Я запомнила их джентльменство (смешное нынче слово), то, как до костей промёрзший человек способен различить на небосклоне любимую с детства звёздочку. Не забывала их умения осветить подлую некрасивость жизни духовными словами: «И да хранит вас Бог!»
* * *
В лагере всё то же: подъём, команда «стройся», выход на работу, натужные усилия выработать рабочую пайку хлеба. И вдруг – неожиданное предложение. Занятный мужичок, бригадир Гриша Батурин глянул своими хитрющими глазками и тонким голосом произнёс:
– Чего хотел сказать… Не знаю вот как!
– Говорите, Гриша, что такое? – испугалась я.
– Вы грамотная, интеллигентная там и прочее… Мне газета попалась, там рассказ напечатан, сильно за душу берёт. Взяли бы да прочли в клубе для всех!
Что это он? Какая чушь? Рассказ, клуб, сцена? Газету всё-таки взяла. Прочла: Елена Кононенко, «Жена». Ранило фронтовика. Остался без обеих ног. Из госпиталя написал жене письмо:
Откройте для себя мир чтения на siteknig.com - месте, где каждая книга оживает прямо в браузере. Здесь вас уже ждёт произведение Жизнь – сапожок непарный. Книга первая - Тамара Владиславовна Петкевич, относящееся к жанру Биографии и Мемуары / Разное / Публицистика. Никаких регистраций, никаких преград - только вы и история, доступная в полном формате. Наш литературный портал создан для тех, кто любит комфорт: хотите читать с телефона - пожалуйста; предпочитаете ноутбук - идеально! Все книги открываются моментально и представлены полностью, без сокращений и скрытых страниц. Каталог жанров поможет вам быстро найти что-то по настроению: увлекательный роман, динамичное фэнтези, глубокую классику или лёгкое чтение перед сном. Мы ежедневно расширяем библиотеку, добавляя новые произведения, чтобы вам всегда было что открыть "на потом". Сегодня на siteknig.com доступно более 200000 книг - и каждая готова стать вашей новой любимой. Просто выбирайте, открывайте и наслаждайтесь чтением там, где вам удобно.
