Сергей Кисин - Деникин. Единая и неделимая

Первый запал у добровольцев остыл, да и пора было делать популистский «широкий жест» — все подсудимые были оправданы и поспешили «для искупления» вступить в ряды Добр-армии.

Деникин привел интересный пример. Через месяц под селом Гуляй-Борисовка (том самом, где схватили Лукомского и Ронжина) добровольцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением красных, батарея которых вела искусный огонь, накрывший штаб Деникина. Вскоре в плен был захвачен командир этой батареи, оказавшийся бывшим капитаном. Он оправдывался тем, что сам стремился к добровольцам, но был схвачен красными и под страхом расстрела насильно определен в артиллерию. На вопрос, зачем же он столь метко садил по своим единомышленникам, тот, нимало не смутясь, ответил: «Профессиональная привычка».

Лежанка стала первым серьезным экзаменом Добровольческой армии в Ледяном походе и ее проверкой на моральную устойчивость. Белые похоронили троих убитых и отправили в обоз 17 раненых, за собой в слободе оставили 507 трупов. Кого именно, им было неинтересно.

Деникин писал: «Кто они? Зачем им, «смертельно уставшим от четырехлетней войны», идти вновь в бой и на смерть? Бросившие турецкий фронт, полк и батареи, буйная деревенская вольница, человеческая накипь Лежанки и окрестных сел, пришлый рабочий элемент, давно уже вместе с солдатчиной овладевший всеми сходами, комитетами, советами и терроризировавший всю губернию; быть может и мирные мужики, насильно взятые советами. Никто из них не понимает смысла борьбы. И представление о нас, как о «врагах» — какое-то расплывчатое, неясное, созданное бешено растущей пропагандой и беспричинным страхом».

ЛЕД И ПЛАМЕНЬ

В Лежанке Корнилов приказал для отличия своей армии, особенно в ночном бою, нашить на папахи и фуражки белую полосу. Для Белой Армии это было особенно символично. На правом рукаве шинели у добровольцев уже красовался трехцветный шеврон углом вниз.

Первая победа добавила уверенности войскам, которые теперь бодро шли по богатым кубанским станицам. Она же добавила неуверенности красным, которые предпочитали не вступать в столкновения без явного численного перевеса — без боя были заняты станицы Плоская, Незамаевская, Новолеушковская, Ирклиевская. К тому же кубанское казачество, измученное противостоянием с иногородними, встречало хлебом-солью. Незамаевская дала Корнилову целый отряд в 150 бойцов. Алексеев ликовал, чувствуя свою стратегическую правоту.

Заняли Березанскую, где в противостоянии «стариков» и фронтовиков победили левые, попытавшиеся оказать незначительное сопротивление. Вечером того же дня на главной площади «старики» пороли свою молодежь.

Командованию добровольцев нужен был хороший бой на Кубани, чтобы показать обороняющимся где-то (никто не знал где и как) казакам атамана Филимонова, что к ним идет на помощь мощная сила.

2 марта заняли станицу Журавскую, выбив из Выселок красный заслон. Оставили там боевое охранение в виде 1-го кавалерийского дивизиона генерала Гершельмана. Тому что-то не понравилось, и он самовольно увел конников из села, которое моментально вновь было занято крупными силами красных, угрожавших тылу армии.

Корнилов рассвирепел, отстранил от командования Гершельмана (Алексеев был категорически против), приказал партизанам Богаевского вернуться и отбить Выселки. Партизаны попали под плотный ружейно-пулеметный огонь и положили в снег 36 убитых, включая командиров отрядов полковника Краснянского и есаула Власова, свыше 40 было ранено, включая есаула Лазарева. Ночная атака была сорвана.

Корнилов метался вдоль цепей. Бросили в бой батальон Неженцева, полк Маркова. Выселки отбили с огромными потерями. Убитых (главным образом, кадеты Донского корпуса, те же дети) хоронили в огромной яме, складывая по семь в ряд, а потом по семь следующих поперек них, и так далее. Надеялись когда-нибудь вернуться и перезахоронить павших уже в торжественной обстановке.

В Кореновской 4 февраля столкнулись с главными силами красных под командованием есаула Ивана Сорокина, бывшего фельдшера. Талантливого военного и политического авантюриста. Сорокин сосредоточил в Кореновской до 14 тысяч бойцов и зажал добровольцев в клещи. Два бронепоезда беспрестанно курсировали по ветке Ростов — Екатеринодар, поливая добровольцев железным огнем.

В бой были брошены все резервы, кончались патроны. У командующего спросили, давать ли последние. Корнилов ответил сухо, давать все: в Кореновской найдем их сколько угодно.

Генерал Эльснер из обоза передал, что в тылу появилась «какая-то конница», опасность угрожает нескольким сотням раненых. Корнилов, не отрываясь от бинокля, бросил: «У Эльснера есть два пулемета и много здоровых людей. Этого вполне достаточно. Пусть защищаются сами. Я ничего дать им не могу».

Эльснер с ранеными и медсестрами уже готовился умирать с честью, когда выяснилось, что это были три сотни кубанцев, посланных на подмогу добровольцам Брюховецкой станицей.

Марков взял мост через реку Бейсужек, бронепоезда отползли. Корниловцы перешли вброд и бросились в штыки. Батарея Миончинского ахнула картечью в сгрудившиеся массы красных, пытавшихся сосредоточиться на окраинах. Сорокин уводил разбитые отряды на Платнировскую.

Корнилов был прав — Офицерский полк, ворвавшись на станцию, обнаружил до 500 снарядов, массу винтовок, патронов и груды амуниции.

После боя подсчитали потери: за последние дни добровольцы потеряли убитыми и ранеными свыше 400 человек (только в бою за Кореновскую 35 убитых и до 100 раненых).

Самое худшее было то, что от пленных узнали о том, что еще 1 марта 2-й добровольческий отряд (Кубанская армия) полковника Виктора Покровского (командир 12-го авиаотряда, первый русский летчик, взявший в плен вражеского пилота вместе с самолетом), атаман Александр Филимонов и Кубанская Рада оставили Екатеринодар. Поход Корнилова терял стратегическое значение. В 80 верстах от цели узнать, что эта цель упущена, кого угодно это повергнет в уныние. К тому же армия в постоянных боях и понесшая такие потери была измотана физически и морально. Ей необходим был отдых.

Несмотря на то, что Деникин и Романовский настаивали на продолжении наступления на деморализованного противника (их скрытно поддерживал стратег Алексеев), Неженцев, Марков и Богаевский убеждали в необходимости отдыха в горских аулах, иначе Екатеринодар просто некем будет брать.

Корнилов согласился с большинством — 5 марта армия резко повернула на юг за Кубань, в черкесские аулы, не тронутые большевизмом, в расчете дать войскам передышку.