Константин Сапожников - Солоневич

Однако Александров приказ Абрамова проигнорировал и с согласия Фосса продолжил подготовку к акции. В начале октября Марков и Тренько, вооружившись револьверами, отправились в Овча Купель к дому Солоневичей, чтобы покончить с ними. Они не знали, что несколько дней назад неподалёку от виллы «Спокойствие» произошёл вооружённый грабёж, в результате которого погиб случайный прохожий и был ранен полицейский. Уголовная полиция стала присматривать за этим районом, ежевечерне направляя сотрудников на патрулирование. Конечно, боевики РОВСа показались полицейским агентам подозрительными. Их задержали и обыскали. Обнаружили револьверы, а у Маркина удостоверение, в котором подтверждалось, что он негласный сотрудник Браунера. Боевиков передали в департамент политической полиции, откуда после продолжительного допроса освободили.

Генерал Абрамов был в ярости, когда узнал о самоуправстве и, что ещё хуже, провале:

— Если не можете организовать дело как следует, то прекратите танцы вокруг Солоневичей. Они выкрутятся, а РОВС в Болгарии вы погубите!

Расправу с братьями «внутренняя линия» отложила «до лучших времён», хотя у Фосса и Браунера возникали самые чудовищные планы расправы с Солоневичами. Например, похищение и «исчезновение» их в топке специальной печи, находившейся в подвалах Управления полиции. Той самой печи, в которой жгли тела «красных» в напряжённые дни «зачистки Болгарии от коммунистов» после провалившегося Сентябрьского восстания 1923 года. «Головка» РОВСа заметно дистанцировалась от братьев. Солоневичи почувствовали это и без особых сожалений стали углублять отношения с «новопоколенцами».

О колебаниях в стане РОВСа по поводу физической расправы с братьями Яковлев информировал Москву в ноябре 1936 года:

«Фосс с запрещением Абрамова не согласен и продолжает подготовку ликвидации. Александров заявил, что будет лично искать удобного случая, чтобы „закончить дело“. „Ворон“ старается подыгрывать Фоссу, одновременно упрекая его в нерешительности.

Борис и Иван 10 октября уехали в Югославию для чтения докладов. Абрамов и, отчасти, Браунер полагали, что мешать не надо, чтобы не давать братьям повода для неприязненного отношения к РОВСу. Визы из Югославии им были присланы при прямом содействии В. М. Байдалакова.

Направленная Вами простой бандеролью книга с „наколками“ в руки Фосса не попала, вероятно, проскочила перлюстрацию. Придётся выслать ещё одну. Чтобы заинтересовать полицию и побудить её к решительным действиям, желательно наколоть фразы, из которых было бы видно, что братья занимаются не только эмиграцией, но и чисто болгарскими вопросами — собирают политическую и военную информацию».

Перед поездкой в Югославию Борис направил «новопоколенцам» в Париж письмо с просьбой помочь в получении трёхмесячных виз для себя и брата — для чтения лекций и оформления борцовского ангажемента. «В августе 1935 года я с братом хлопотал об этом, — сетовал Борис, — но, несмотря на поддержку влиятельных людей, нам отказали. Весьма вероятно, что какое-то „досье“ содержит о нас политически неблагоприятные отзывы». Пытаясь заинтересовать парижское руководство НСНП, Борис представил свои физические кондиции с наилучшей стороны:

«Прилагаю пару фотографий — не для публики, а для понимающих людей. Если нужно, могу прислать рекламные фотографии. Сейчас во мне 92 кило при сухой мускулатуре и хорошем рельефе. Моя 3-месячная практика в кэч ещё, правда, не дала мне хорошего с ним знакомства, но, во всяком случае, тренировки с Даном Коловым, Гарри Стоевым, Броновичем, Дмитрием Стойчевым были полезными. Видел работу Пасмана. Разумеется, у него лучшая работа из всех, кого я видел [из кэчменов]. У него редкое сочетание стиля французской [борьбы] и кэча, как раз то, что уже выработалось у меня, причём если суплессы Пасмана, может быть, более гибкие, то мои — более стремительные. Два дня тому назад я боролся со Стойчевым в Варне (ничья). И при его весе в 106 кило я провёл 21 суплесс (конечно, разных стилей).

По старому опыту я знаю, что публика относится ко мне очень тепло, и в отношении популярности бояться не приходится. Моменты более широкого рекламного характера сообщу по первому требованию (врач, журналист, заместитель Старшего скаута России, — если нужно, то и Соловки, побег и всё прочее, что может овеять мое имя ореолом романтики и создать „характерность“)».

Лекционное турне братьев по Югославии прошло успешно, чему в немалой степени помогли местные «новопоколенцы». В целях экономии братья остановились в доме Николая Григорьевича Иванова, бывшего соученика Бориса по Виленской гимназии и его товарища по русскому «Соколу». О том, что Солоневичи живут в «соседней» Болгарии, Иванов узнал из «Голоса России» и тут же послал Борису письмо:

«К большой моей радости я узнал из случайно попавшего мне второго номера газеты, что известные всему свету Солоневичи не однофамильцы! Рад возможности приветствовать тебя и твоего брата Ивана Лукьяновича и выразить Вам искреннее удовольствие в том, что Вас Бог сохранил и привёл сюда, и мой восторг перед Вашими неожиданными способностями, энергией и неустрашимостью в борьбе за нашу русскую правду и Родину. Если глянешь на помещённую в газете фотографию группы Виваго (рядом с Людой Корховой), то увидишь над твоей головой в верхнем ряду справа Николая Иванова, пишущего эти строки».

Николай уже более десяти лет жил в Белграде, принял югославское подданство, был владельцем мыловаренного завода и в сравнении со многими другими эмигрантами мог считать себя человеком с удачно сложившейся судьбой. С ним братья говорили обо всём, но в первую очередь — об умонастроении русских эмигрантов в Югославии. Иванов рассказал, что многие уверены в дальнейшем углублении кризиса в Европе, приближении войны и участии в ней Советского Союза. Непростая ситуация в Русском Зарубежье, в котором всё более ожесточённо соперничали различные политические группировки, была зеркально отражена в Югославии. С середины 1930-х годов русская колония разделились на «пораженцев» и «оборонцев», и дискуссия между представителями этих тенденций не прекращалась ни на день.

При внешней простоте проблемы: на чьей стороне выступать в ходе грядущей войны — Советского Союза или его потенциального врага (под которым прежде всего подразумевалась Германия), аргументы «оппонирующих» сторон — этические, моральные, исторические и патриотические — были настолько несовместимы, что эмигрантские раздоры по этому поводу приобрели откровенно враждебный характер. Иван с особым недоверием следил за деятельностью «Союза оборонцев», однозначно заявляющего, что против Родины воевать нельзя. Иван считал, что «Союз оборонцев» финансируется НКВД, и потому при каждом удобном случае полемизировал с «Голосом Отечества», печатным органом «оборонцев». Себя Солоневич относил к «пораженцам», считающим, что первостепенная задача — это разгром большевистской власти, разгром любой ценой и любыми средствами: поражение Советов должно стать победой всех антикоммунистических сил.