Анатолий Отян - Служба В Потешных Войсках Хх Века

К слову скажу, что пили в армии и не только в ней всё, отчего хмелели: денатурат, тормозную жидкость, какие-то клеи, чефир (очень крепкий чай) и многое другое. Нередки были отравления, иногда насмерть или в лучшем случае со значительной потерей здоровья. Так кировоградский парень Толя Шевчук, едущий сейчас с нами в поезде, по профессии шофёр пил тормозную жидкость. Однажды, он приготовил себе порцию этой бормотухи, поставил баночку с ней в инструментальный ящик, чтобы выпить после работы. Но толи он перепутал сам, толи кто-то по недомыслию или злому умыслу подменил ему эту жидкость на аккумуляторную (смесь серной кислоты с водой), и Толя её выпил. У него был страшный ожог пищевода и желудка. Было сильное кровотечение. Врачам удалось его спасти, но комиссовали его по состоянию здоровья из армии под чистую.

Летом 1962 года, уже почти через год после своей демобилизации, я гулял с маленьким своим сыном Серёжей по улице Ленина в Кировограде и встретил А.Шевчука. Он меня остановил, а я его с трудом узнал. От всегда улыбающегося розовощёкого симпатичного блондина остался скелет, обтянутый серо жёлтой кожей. Он мне сказал, что не может ничего кушать. В лучшем случае он может съесть сырое яйцо или выпить стакан молока.

– Ты знаешь, – сказал он мне, – лучше бы я тогда подох, чем так жить мучаясь.

Что я ему мог сказать? Успокоил как мог и мы разошлись.

Но бывают на земле и чудеса. Когда через три года я стал работать в Строительном управлении по газификации, ко мне подошёл здоровый, как и прежде розовощёкий улыбающийся Шевчук и поведал о том, что вылечила его одна бабка, поившая его козьим молоком, отварами из трав и ещё чем-то. Он работал шофёром на газораздаточной станции, женился. Я спросил:

– А как насчёт водочки?

– Ни, ни! Бабка мне сказала, что от рюмки водки вернусь в прежнее состояние.

Я был рад за него, и встречал его ещё много раз в разные годы.

Начиналась эта история с тройного одеколона в поезде по дороге на службу. Хорошо, что у неё счастливый конец.

После Урала были ещё леса, но потом они прервались и потянулись

Барабинские степи.

Сейчас они казались безжизненными. Громадные заснеженные пространства с замёрзшими озёрами и болотами, с которых сдувало снег и они зияли сумрачными чёрными полями или вспыхивали при отсутствии туч, отражая солнце, создавая при этом. радостное настроение. Но не надолго. Одинокие, с опавшими листьями осины и берёзы, были в этих пустынных краях, как заблудшие путники, бредущие по бескрайней равнине, преодолевая напор ветра, согнувшись и опустив голову.

Безлюдье на многие километры добавляло нам задумчивости и усиливало впечатление удаления от дома. Вспоминались сцены из Пушкинской

"Капитанской дочки", где в метельной степи повстречался Емельян

Пугачёв и песня о русской глухой степи, где лежит снег и помирает ямщик. И эта песня навевает на память воспоминания о любимой жене, мысли о будущем ребёнке, наверное сыне, которого я очень давно, когда мне было лет 14, решил назвать Сергеем.

Мне нравилось это имя и по звучанию, и потому, что его носили революционер Киров; молодой офицер Лазо, перешедший в Гражданскую войну на сторону большевиков и в свои 22 года объединивший все партизанские отряды Сибири или Приморья, а затем сожжённый японцами в паровозной топке, поэт Есенин, которого Советская власть при

Сталине запрещала, а во время Хрущевской "оттепели" разрешила, и тогда изданную большую книгу его стихов мне подарила сестра (книгу храню до сих пор); Тюленин – один из героев подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия", боровшейся с немецкими фашистами в годы Великой отечественной войны в городе Краснодоне, на Украине; мой техникумовский друг Хулга и многие другие Сергеи с которых по моему мнению можно было брать пример и с которых, как говорил

Маяковский, можно было делать свою жизнь.

Я пишу эти строки в XXI веке, и многие мои взгляды на минувшую историю изменились. Но я сегодня пишу с теми представлениями и мироощущениями, которые были у меня тогда. Я был воспитан в советской школе, комсомолом, коммунистической партией, всей той громадной пропагандистской машиной, построенной большевиками, но не ими изобретённой. Я был рядовым советским мальчиком, парнем, взрослым человеком и не обладал той прозорливостью, которой обладали люди понимающие преступность той власти. Ну а если бы понимал, то сегодня некому бы это было писать, так как в силу своего несколько упрямого и своевольного характера был бы просто физически уничтожен.

Я и так по многим поводам имел и высказывал своё мнение. Однажды, в семидесятых годах, во время Первомайской демонстрации, я по какому-то поводу этим похвастался, на что мой техникумовский товарищ

Володя Авраменко сказал:

– Ну и что в этом хорошего. Ты за всё это получал по морде.

Он сам был бунтарь по натуре, и я когда-нибудь расскажу о том, как он в армии выбыл добровольно из Компартии, что по тем временам было делом не просто из ряда вон выходящим, а невероятным, сродни самоубийству.

Поезд остановился на одной из малочисленных станций нас по внутреннему радио предупредили: всем сидеть на местах. Я посмотрел в окно. На перроне станции стояли десятки солдат – краснопогонников из внутренних войск, обычно охраняющих тюрьмы и лагеря, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. С другой стороны поезда, на путях была та же картина. Поезд был оцеплён. Обычно так встречают поезд с вагоном привёзшим заключённых. Но тогда оцепляется только один вагон. Мы не могли понять, в чём дело. Несколько заволновались. В вагон вошли с двух сторон солдаты и офицер. За ними стоял и наш капитан. Стволы винтовок и штыки у вошедших сразу побелели, такой сильный мороз был уже на улице.

Офицер посмотрел в бумажку и выкрикнул:

– Гниенко Пётр Николаевич, с вещами на выход.

Стояла гнетущая тишина ожидания чего-то нехорошего. Я знал, что у нас в вагоне человека с такой фамилией не было. Офицер опять прокричал уже с угрозой в голосе:

– Гниенко Пётр Николаевич, с вещами на выход! – в ответ – тишина.

– Гниенко Пётр Николаевич, скрывающийся под чужими документами как Клименко Николай Петрович, с вещами на выход, или если не выйдешь обыщем вагон и применим силу, тогда тебе не поздоровится.

Побег бессмыслен, поезд оцеплен.

В проход вагона из соседнего купе вышел небольшого роста (про таких говорят, что у них рост метр пятьдесят с фуражечкой) чернявый, горбоносый мальчишка с небольшим чемоданом.. Он был ничем не примечателен, разве только блатным выговором и напускной петушливостью. Офицер скомандовал:

– Вещи на пол, руки вверх и уже своим солдатам: