Борис Фрезинский - Судьбы Серапионов

Другие мемуаристы утверждают, что название предложил Каверин (внутренняя мотивация ясная: он был самым горячим поклонником Гофмана и его ранняя проза гофмановской близка). Шкловский пишет об этом предположительно, перечисляя всех Серапионов: «Был Вениамин Каверин — романтик, он, вероятно, и нашел слово „серапионы“. Тогда писал он условные, очень изобретательные рассказы»[60]. Н. Чуковский говорит об этом совершенно определенно: «Название „Серапионовы братья“ предложил Каверин. Он в то время был пламенным поклонником Гофмана. Его поддержали Лунц и Груздев. Остальные относились к этому названию холодно. Многие, в том числе и я, даже не знали Гофмановой книги, носящей такое название»[61]. Полонская придерживается версии, что автор названия — Лунц: «Когда Лева Лунц предложил назвать наше объединение „Серапионовским братством“, мы все ухватились за слово братство и даже не подумали о пустыннике Серапионе»[62] (Полонская исходит, скорей всего, из того, что Лунц был автором самой знаменитой статьи о Серапионах; в её словах тоже слышится оправдание перед заклеймившим название т. Ждановым).

Между тем, еще в 1924 году, когда название никого не пугало и, конечно, все помнили, кто его предложил, так что врать было бесполезно, Слонимский написал в предназначенной для публикации автобиографии: «Название „Серапионовы братья“ предложено мной, но Гофман — отнюдь не любимый мой писатель»[63]. Не верить этому признанию нет никаких оснований; оно и объясняет столь тщательное старание позднего Слонимского «отвести от себя удар».

То, что Лунц воспринял название группы нешуточно, как и программу гофмановских рассказчиков, перенося её в жизнь питерского сообщества — несомненно, и это видно из текста его знаменитой статьи «Почему мы Серапионовы Братья» (см. приложение I). То, что Каверин долго и столь же последовательно, как Лунц, отстаивал лозунги гофмановских «братьев» — тоже несомненно. Если для части Серапионов совпадение идеи их собраний (читать и обсуждать вновь написанное сообща) с внешним сюжетом книги Гофмана (шесть рассказчиков еженедельно собираются, читая новый рассказ и обсуждая его) было достаточно, чтобы согласиться принять название «Серапионовы Братья», то для Лунца, Каверина и, возможно, поначалу Слонимского в провозглашенных гофмановскими «братьями» лозунгах скрывалась программа, которой они хотели бы следовать.

Конечно, был для молодых Серапионов в гофмановском названии и элемент игры, но собираясь и читая друг другу новые рассказы, они не «играли» в гофмановских «братьев» — литература была для них главным делом жизни, делом всерьез.

Теперь о прозвищах Братьев. Использовались они в обиходе недолгое время, не у всех были и не все запомнились. Возникли они, возможно, по некоей аналогии с именами гофмановских рассказчиков, воспринимавшимися литературно. Именно в прозвищах в наибольшей степени проявился элемент первоначальной игры — не без участия А. М. Ремизова, который давал некоторым Братьям и свои собственные клички. Прозвища Братьев, разумеется, не случайны, обоснованны, как правило, поведенчески и довольно естественны.

Вот они:

Лунц — Брат-Скоморох,

Груздев — Брат-Настоятель,

Слонимский — Брат-Виночерпий,

Зощенко — Брат-Мечник (все считали Зощенко Братом без прозвища, но Ремизов приводит такое[64]),

Никитин — Брат-Ритор (видимо, в начале звался Брат-Канонарх[65], а затем активно проявленная страсть выступать привела к замене прозвища; Каверин в речи 1929 года называет его также: Брат-Летописец[66] — возможно, это раннее прозвище, основанное на распределении обязанностей Братьев),

Шкловский — Брат-Скандалист (Ремизов приводит также прозвище Брат-Броневик, поясняя: «прущий напролом и напоперек»[67]),

Иванов — Брат-Алеут,

Познер — Младший Брат,

Каверин — Брат-Алхимик,

Федин — Брат-Привратник (и еще Брат-Ключарь — оба только в заметке Ремизова[68]),

Тихонов — Брат-Половчанин (только у Ремизова[69]).

Собрания Серапионов, включая празднования их годовщин, были открытыми (кроме редких моментов выбора новых Братьев, тогда несерапионы удалялись) — гости и «гостишки» приходили на них постоянно и запросто.

Гостями были: Е. Замятин, Б. Эйхенбаум, К. Чуковский, В. Ходасевич, О. Форш, М. Шагинян, Е. Шварц, Ю. Тынянов, А. Ремизов (уже в 1921 году уехавший из России), А. Ахматова, О. Мандельштам, Н. Клюев, И. Одоевцева, Д. Выгодский, художники Вал. Ходасевич и Ю. Анненков, библиофил и друг Замятина Я. Гребенщиков (список, наверняка, неполный). Совершенно неожиданного гостя вспоминает Полонская: «Иногда в комнате Слонимского, где происходили собрания, появлялись люди, приехавшие с фронтов гражданской войны, некоторое время ходили (если их привел кто-нибудь из „своих“) и опять исчезали, так же внезапно, уезжая обратно на фронт. Бывал несколько раз Гайдар, который тогда еще носил фамилию Голиков — в то время молодой командир Красной армии»[70].

И, наконец, «гостишки» — так называли в основном «серапионовских девушек», неизменно приходивших на собрания; это были: М. С. Алонкина (ставшая деятельным завхозом Студии; в неё были влюблены многие Серапионы), З. А. Гацкевич (ставшая женой Н. Никитина), И. И. Каплан (ставшая женой М. Слонимского; её все звали Дуся, потому один поздний автор написал: Евдокия Каплан!), Л. П. Сазонова (дочь завхоза Дома Искусств), Л. Б. Харитон (дочь Б. И. Харитона, редактора «Летописи Дома литераторов», а потом журнала «Литературные записки» — она сохраняла дружбу с Серапионами до конца жизни). Список тоже, наверняка, неполный…

Владислав Ходасевич вспоминал обстановку комнаты Слонимского, когда там собирались Серапионы: «Коридор упирался в дверь, за которой была комната Михаила Слонимского — единственного молодого обитателя этой части „Диска“… Тут была колыбель „Серапионовых братьев“, только еще мечтающих выпустить первый свой альманах. Тут происходили порою зарытые чтения, на которые в крошечную комнату набивалось человек по двадцать народу: сидели на стульях, на маленьком диване, человек шесть — на кровати хозяина, прочие на полу. От курева нельзя было продохнуть…»[71].

О характере обсуждений на Серапионовских сборищах рассказывал Вс. Иванов: «Мы собирались один раз в неделю. В отличие от гофманских „Серапионов“, которые были снисходительны к рассказам своих приятелей, мы были безжалостны. Несешь рассказ, думаешь получить одобрение, порадоваться, а приходилось порой испытывать ужас и презрение к самому себе… Не замечая ни испуга на лице автора, ни сострадания на лицах других „серапионов“, очередной оратор — особенно хорош был в этой роли Н. Никитин, „Брат-ритор“, — обстоятельнейше разбирал, хвалил или дробил прочитанное. Слышался баритон Федина, неокрепший тенор Льва Лунца, и умоляюще сопел В. Шкловский — он хотя и не принадлежал к „серапионам“, но был их самым близким ходатаем и защитником… Мы были разные: то шумные, то тихие, то строптивые, и литературу мы понимали по-разному, но мы были полны страстного желания показать с самых лучших сторон то прекрасное, что мы видели и видим (это суждение, понятно, скорректировано сталинской эпохой — Б.Ф.). Во имя этого мы были безжалостны к нашим слабостям и приходили в кипящую радость при наших успехах»[72]. Приведу еще свидетельство из относительно раннего «мемуара» Слонимского: «Ругали „Серапионы“ друг друга беспощадно и с такой яростью, какой позавидовали бы и некоторые самые темпераментные сотрудники тогдашних библиографических отделов. Эта взаимная брань никак не портила дружеских отношений, а, напротив, помогала росту „Серапионов“»[73].