Аарон Хотчнер - Папа Хемингуэй

Ознакомительный фрагмент

— Рыба, Папа, рыба! — раздался крик Грегорио, стоявшего на корме.

Взглянув вниз, мы увидели мелькающее в воде коричневое, переливающееся и отдающее бордовым тело огромной рыбы, по форме напоминающее подводную лодку.

— Марлинь, — сказал Эрнест.

Он спрыгнул с мостика, и Грегорио передал ему удилище с мясной наживкой.

— Когда-нибудь видел таких рыбин?

— Нет, ведь я никогда раньше не рыбачил в открытом море.

— Ну, тогда учись, — сказал он, протягивая мне удилище.

Я запаниковал. Со мной был один из самых опытных рыбаков в мире, а в море плыл быстрый марлинь невероятного размера, да еще этот огромный навороченный спиннинг с бобиной. А я? Самое большое достижение в моем рыбачьем прошлом — ловля десятифунтового окуня с лодки моего приятеля Сэма Эпштейна, когда мы с ним плавали в Саутолде, у Лонг-Айленда. Ни тогда, ни позже я не переставал восхищаться способностью Хемингуэя терпеливо и тактично учить других всему тому, что он умел делать сам, и делать великолепно. Спокойно и просто Эрнест говорил мне, что я должен предпринимать, поясняя каждый шаг — начиная с того, как подсечь, чтобы всадить крючок в рот рыбине, и кончая тем, как подвести ее достаточно близко, чтобы потом удобно было вытащить добычу из воды. И спустя всего лишь полчаса мы наслаждались красотой лежавшего на палубе марлиня.

— Мы должны организовать новый синдикат рыболовов — Хотчнер и Хемингуэй, охотники за марлинем, — сказал Эрнест.

И я понял — он включает меня в число возможных соучастников своих будущих приключений. Меня словно посвятили в рыцари. В течение последующих тринадцати лет мы многое пережили вместе, и всегда это было удивительно и неповторимо. С Хемингуэем никогда не приходилось скучать — жизнь рядом с ним возбуждала, поднимала настроение, порой доводила до белого каления, изнуряла, но всегда была интересной и ни на что не похожей.

Когда мы вернулись на берег, Эрнест сделал свое первое и единственное замечание относительно моего письма с просьбой написать статью для «Космополитена». На следующий день я уезжал обратно в Нью-Йорк. Мы прощались перед входом в отель.

— Честно говоря, я ни черта не знаю о будущем чего бы то ни было, — сказал Хемингуэй.

Я попытался извиниться:

— О, забудьте, это все так глупо…

— Сколько они платят?

— Тысячу пятьсот долларов.

— Ну что ж, достаточно, чтобы обеспечить прекрасное будущее литературы. Вот что я вам скажу — пришлите мне статьи, которые написали другие. И контракт. Если ситуация не поменялась и нерезиденты не платят налоги с сумм, полученных за то, что пишется за пределами Штатов, я напишу все, что думаю, и постараюсь сделать это как можно лучше.

На протяжении многих лет, за исключением 1956 и 1957 годов, когда я жил в Риме, я бывал у Хемингуэя на Кубе по крайней мере раз в год, а иногда и чаще. Дайкири в «Ла Флориде», охота на голубей, прогулки на «Пилар», дни, проведенные в его доме, становились частью моей жизни. Частенько я старался найти деловое оправдание своим поездкам в Гавану и в другие места, где встречался с Эрнестом. Его отношение к делам было довольно своеобразным. Так, приехав куда-либо, он обязательно отводил пару дней на отдых, чтобы «остыть» после дороги, или после работы, или после чего-то такого непонятного и таинственного, что он сам порой точно не мог определить. И мы «остывали», изо всех сил используя местные возможности. Если действие происходило на Кубе, это была рыбалка, охота на голубей и посещение петушиных боев. Мы делали ставки, осматривали боевых петухов Эрнеста. Если же я приезжал в Кетчум, штат Айдахо, мы «остывали», охотясь на диких уток, гусей, фазанов, лосей, оленей, голубей и куропаток. Затем готовили блюда из принесенной домой дичи и с огромным удовольствием их поедали. В Испании «остывание» заключалось в посещении корриды, Прадо, осмотре достопримечательностей, нескончаемых обедах, выпивке и приобщении к местной атмосфере. Повторю, на «остывание» отводилось минимум два дня.

А максимум? В июне 1959 года я приехал в Испанию для обсуждения сценария сериала по мотивам произведений Хемингуэя. Планировалось, что я буду писать этот сценарий для Си-би-эс. Я встретился с Эрнестом в Аликанте 28 июня, а 17 августа, когда мы после корриды возвращались в отель, он сказал:

— Кстати, об этом фильме. Давай-ка потолкуем о нем.

Через шесть месяцев после первого приезда на Кубу я опять был в Гаване. Тысяча пятьсот долларов были выданы, но статьи о будущем литературы еще не существовало. Вместо этого у Эрнеста появилась абсолютно новая идея, которую он хотел со мной непременно обсудить. Маленький городок Сан-Франсиско-де-Паула, где располагалась вилла Эрнеста, представлял собой горстку нищенских трущоб. Однако владения Хемингуэя поражали роскошью. Площадь его огороженной забором усадьбы составляла тринадцать акров: здесь и прекрасный огород, и сад, и пастбище для коров, заброшенный теннисный корт и огромный бассейн. Небольшая вилла, построенная из известняка, когда-то белоснежная, нуждалась в некотором ремонте, но при этом выглядела весьма достойно. На склоне, идущем от главных ворот к домику, который Эрнест называл «моя милая развалюха», росли восемнадцать видов манговых деревьев. Прямо перед домом возвышалось гигантское дерево сейба, священное для племени вуду. Из ее ствола росли орхидеи, а массивные корни проникли на террасу и добирались до внутренних помещений дома. Но Эрнест так любил это дерево, что не разрешал никому трогать сейбу. Недалеко от основного здания был небольшой домик для гостей, а за виллой возвышалась новая белая трехэтажная башня с винтовой лестницей по внешней стороне.

Стены в столовой и огромной гостиной главного дома украшали головы рогатых животных, а на полу лежали хорошо выделанные шкуры. Мебель, старая и удобная, ничем особенным не отличалась. У двери стоял огромный шкаф, заполненный журналами и газетами, американскими и иными. В гостиной было множество книг — они стояли на полках вдоль стен от пола до самого потолка. В спальне Эрнеста, где он работал, тоже было много книг: всего в доме хранилось около пяти тысяч томов. Над кроватью Эрнеста висела одна из самых любимых его картин — «Гитарист» Хуана Гриса. На стенах гостиной и комнаты Мэри можно было увидеть еще одну работу Гриса, картину Миро «Ферма», несколько полотен Массона, одного Клее, одного Брака и портрет Хемингуэя в юности работы Уолдо Пирса.

В комнате Эрнеста стоял огромный стол, на котором в жутком беспорядке валялись письма, вырезки из газет и журналов, маленький мешочек с зубами какого-то плотоядного животного, двое часов, подковы, не заполненная чернилами ручка в коробочке из оникса, деревянные фигурки зебры, бородавочника, носорога и льва, разнообразные сувениры, талисманы и памятные безделушки. Эрнест никогда не писал за столом, он оборудовал себе место для работы на книжной полке у кровати. Здесь стояла его пишущая машинка, а по другую сторону полки лежала пачка бумаги. За письменный стол Эрнест садился, только если брал ручку и собирался писать какие-то особые бумаги. Здесь же, на стенах спальни, висели несколько голов животных, а на полу валялась старая, потрескавшаяся шкура антилопы-куду.