Яков Абрамов - Василий Каразин. Его жизнь и общественная деятельность

Относясь с благоволением к Каразину, Александр I давал ему поручения не только по вопросам народного образования. Это и понятно, так как идеи, которые развивал Каразин перед государем, касались не только одной области народного образования, да и по характеру своему сам Каразин никогда не мог ограничиться каким-либо одним специальным делом, а широко разбрасывался соответственно широте своего умственного кругозора. В истинных специалистах всегда есть значительная доля узости миросозерцания, без которой и специалистом нельзя быть. А Каразин всего менее страдал такою узостью. Ниже мы увидим, как он вмешивался во все, где видел неправильное течение дел или злоупотребления, и как эта разносторонность вооружила против него всех приближенных Александра I и сгубила его блестящую карьеру в качестве государственного деятеля. А здесь мы пока остановимся на воззрениях Каразина по разным государственным и общественным вопросам, которые он разновременно излагал в письмах и записках, представлявшихся им Александру I и Николаю I. Воззрения эти беспорядочно и отрывочно были отмечены уже в первом письме к Александру, так очаровавшем молодого государя и приблизившем к нему Каразина; но впоследствии они были изложены с несравненно большею полнотою и определенностью, хотя высказывались частью при обстоятельствах, которые многие не сочли бы особенно благоприятными для откровенного изложения своих политических воззрений.

Каразин в вопросе о политическом устройстве государства был сторонником монархического принципа. В записке, представленной Каразиным в 1810 году слободско-украинскому губернатору И. И. Бахтину, запрашивавшему его относительно своеобразного устройства его крепостных крестьян (о чем мы будем говорить в своем месте), он говорит между прочим:

«…Как в человеке разум и совесть могут быть затемняемы страстями, то и надлежит законы, диктуемые первыми, облечь в форму ненарушимого завета, под сенью которого единоначалие и становится идеалом общественного управления… Для узнания же общественных нужд, так как никакой смертный не может в одно и то же время сам проникать всюду, достаточно в помощь единовластию общественное мнение, т. е. свобода всякому выражать свои воззрения на вещи, – не в парламентах и на площадях, представляющих обширное поле страстям, а в верноподданнических представлениях и в скромных беседах в печати».

Итак, монархия, но монархия ограниченная, однако, не народным представительством, а с одной стороны – коренными законами, с другой же – правом каждого подданного свободно выражать «свои воззрения на вещи» в представлениях верховной власти и в печати.

Народное представительство Каразину было непонятно, и он высказывался против него самым определенным образом.

«Я вседушевно не одобряю нынешних конституций. К чему эти громкие собрания, уничтожающие власть, подобно как и ораторство с престола, заимствованное у англичан? Так называемая репрезентация народа есть вообще мнимая. Дело не в том, чтобы у нас в России заводить сражения красноречия мнимых репрезентантов с хитросплетениями министров, постыдные сражения прихотей государя и его наемников с прихотями адвокатов, подкрепляемых чернью, чтоб выводить на позор целого света покушения и неудачи власти; чтобы открыть народному буйству, сосланному у нас в питейные дома, великолепный театр, украшенный всеми эмблемами могущества империи. Нет, совсем нет!..»

В таких выражениях Каразин отзывался о представительном образе правления в записке, поданной Александру I как раз после того, когда тот устроил конституционное правление в Царстве Польском.

В частности, по отношению к России он считал прежний абсолютизм невозможным. Обращаясь к Императору Николаю I в 1826 году с просьбою об освобождении от обязательного жительства в своем имении и полицейских стеснений, которым он был подвергнут с 1820 года, Каразин, несмотря на неудобство случая и на собственное сознание, что разговор о столь щекотливых предметах едва ли может привести к облегчению его участи, – не мог удержаться от того, чтобы не указать на невозможность возвращения к «формам правления, которые могли быть приличны прошедшим лишь векам»:

«Ничто не может, нет никакого средства, не достанет никакой человеческой силы остановить колесо или дать ему противное движение. Словами Екатерины II, коими начала она первую главу своего наказа, словами: „Россия есть европейская держава“ – все решено!.. Не должно было сближать нас с Европою, начиная от XVI века еще, если самодержец пребыть хочет выше общественного мнения и законов, если он карает за самые верноподданнические о том, под печатью тайны, представления. Разврат и довременное лицемерие высших и низших есть все, что может быть выиграно при самом щедром излиянии милостей, при самых мудрейших, благонамереннейших предписаниях. Преумножая и распространяя до Камчатки и американских берегов пороки рабов просвещенных, пороки Рима и Франции, мы не можем уже иметь добродетелей, свойственных рабам прежних веков. Новое воспитание? О, государь!. Медлительно действуют училища. И из чего составят их курсы и библиотеки? Почти всех древних авторов должно будет удалить, лишиться из новых не только Монтескье и Бентама, но и самого Юстия, уже в 1770 году у нас в России напечатанного на природном языке, как и первые. Оставить совсем преподавание о других образах правления, дабы избежать естественнейших вопросов: почему же у нас иначе и пр.? Где, кроме Карамзина, найдем и историков, которые бы одобряли самовластие? Из поэтов надо будет перепечатать с большими пропусками не только знаменитейших, каков, например, Шиллер, иностранных, но и своих, как то: Державина, Княжнина. Все человеческие познания составляют теперь непрерывную цепь, в которой лишение одного звена будет нетерпимо…»

Исходя из таких положений, Каразин в 1801 году писал Александру I и через 19 лет, в 1820 году, снова повторял: «Время укрепить расслабевающий состав нашего государства! Время заменить религиозное к престолу почтение другим, основанным на законах!» «Правители народов, – писал он в 1820 г. Александру I, – должны добровольными, ими данными постановлениями предварять постановления насильственные», и приводил в подтверждение разговор Бальи с одним из министров Людовика XVI, в котором министр выражал удивление, почему Национальное собрание недовольно теми уступками, которые сделал Людовик требованиям собрания, тогда как 10 лет назад эти уступки были бы встречены с энтузиазмом. Бальи отвечал, что собрание само теперь хочет сделать то, что оно с благодарностью приняло бы раньше от короля.