Иван Майский - Перед бурей

— Хорошо, я исполню твою волю.

И вот я стал «великой грозою». Толпы народа тесни

лись вокруг меня, знамена развевались в воздухе, мечи

сверкали, города горели, поля опустошались, кровь лилась

бесконечным потоком, и глубокая ночь освещалась заре

вом старого мира. Бурным, всеуничтожающим потоком

прошли мы шар земной от края До края и смели с лица

земли грандиозное здание старой, лживой и затхлой жиз

ни. А миллионные толпы оглушительно кричали:

— Слава нашему великому вождю! Слава ему вовеки!

Но, когда гроза, наконец, промчалась и «настало время

творить и созидать», люди приступили ко мне и стали

спрашивать:

— Скажи нам, вождь, что же нам теперь делать?

Но в ответ я молчал. Ибо я был грозой, а не миром.

Я умел разрушать, но не умел строить. Тогда толпа при

шла в ярость, взбунтовалась против меня и стала кричать:

— Зачем ты увлек нас за собой, проклятый безумец?

Я был низвергнут с высоты в бездну. Великий подъем

сменился великим разочарованием.

И вдруг вся жизнь человечества со всеми ее печалями

и радостями, тревогами и волнениями, показалась мне «та

кой грустной, бесконечно грустной, и жалкой, и смешной

историей»...

Олигеру моя фантазия страшно понравилась... Он нахо

дил ее не только хорошо написанной, но и очень глубо

кой по содержанию.

— Знаешь что? — вдруг воскликнул он с энтузиаз

мом. — Почему бы тебе не напечатать свое произведение

в газете? Ну, например, в «Сибирской жизни»?

«Сибирская жизнь» была крупная по тому времени том

ская газета, к которой все мы относились с почтением.

Это было не то, что наш омский «Степной край». То об-

196

стоятельство, что Олигер упомянул в данной связи имен

но о «Сибирской жизни», сильно льстило моему самолю

бию. Тем не менее я не чувствовал полного внутреннего

удовлетворения. Хотя мое стихотворение в прозе нрави

лось мне, как литературное произведение, оно лишь в

особо яркой форме подчеркивало незаконченность всей

нашей концепции, зияющую пустоту в столь увлекавших

нас тогда построениях. Прекрасно: мы приводим в движе

ние миллионные толпы угнетенных и обиженных, мы про

носимся грозой над миром и разрушаем до основания

старую, мерзкую жизнь, а дальше что? На этот основной

вопрос у меня не было ответа, и отсутствие его меня бес

покоило и раздражало.

Тем не менее совет Олигера пришелся, как говорится,

кстати. Я снес свое произведение омскому представителю

«Сибирской жизни», старому народнику Шахову, и с

трепетом стал ждать результатов. Каковы же были мои

восторг и упоение, когда недели две спустя я увидал

свою фантазию напечатанной в «Сибирской жизни»! Она

занимала две трети подвала на второй странице газеты,

и заголовок ее был выведен такой красивой, тонкой, поэ

тической вязью...

Это было настоящее торжество. К тому же я получил

гонорар — первый в моей жизни литературный гонорар —

6 рублей 69 копеек! Я повел Олигера и еще целую ком

панию друзей в гостиницу «Европа» (хотя это строго

запрещалось гимназическими правилами), и мы там устро

или настоящий «пир». Все поздравляли меня с успехом и

предрекали мне большую литературную карьеру. Это бы

ло приятно. Однако на следующий день я услышал нечто

иное. Жена Шахова — большая, мужеподобная женщина

с коротко подстриженными полуседыми волосами — при

гласила меня к себе и жестоко отчитала за идею моего

произведения.

— У тебя есть дарование, — грубовато говорила она,

величая меня на «ты», — но по содержанию твоя фантазия

никуда не годится. Мысли у тебя реакционные!

— Как реакционные? — с возмущением воскликнул я.

Я чувствовал себя тогда страшным «революционером».

Но Шахова со мной не соглашалась. Она, так же как и ее

муж, была старая народница и теперь атаковала меня со

своих позиций. Я молчал и слушал. Слова Шаховой были

для меня не во всем убедительны, но я чувствовал, что

197

их нельзя просто пропустить мимо ушей. Они давали свой

ответ на мучивший меня вопрос: что же дальше? Мне толь

ко казалось, что в этом ответе правда как-то странно

перемешана с неправдой. Впрочем, доказать этого даже

самому себе я тогда еще не мог.

Как бы то ни было, но в моей жизни была пройдена

важная веха: я стал «печататься» в газетах!

В ту же зиму моя «слава» поэта вышла за стены гим

назии, и я превратился в омскую «знаменитость».

Незадолго до рождества в гимназии был устроен лите

ратурно-музыкальный вечер с танцами. Это было вообще

новостью. До того ничего подобного в нашей жизни не

случалось. Однако нарастающее общественное движение,

одним из симптомов которого были все учащавшиеся в то

время «студенческие беспорядки», вынуждало правитель

ство к известному маневрированию, к нерешительным по

пыткам путем мелких уступок по мелким вопросам отве

сти удар приближавшейся грозы. Конечно, все это было

совершенно бесполезно: крохотные щелки, открываемые

властями в наглухо захлопнутых окнах царского режима,

не в силах были разрядить глубокого напряжения сгустив

шейся атмосферы. Однако в установившийся распорядок

жизни они вносили кое-какие маленькие изменения. В Томск

был назначен более либеральный, или, вернее, несколько

менее реакционный, попечитель учебного округа. Он разо

слал по подведомственным ему гимназиям новые учебные

планы, которые в области древних языков ослабляли зуб

режку грамматики и усиливали чтение авторов, отменяли

каникулярные и сводили на-нет домашние письменные ра

боты, предоставляли больше самостоятельности педагоги

ческому совету и рекомендовали устройство разумных

развлечений для учащихся. Одновременно в нашей гимна

зии произошла смена директоров: Мудрох ушел в отставку,

а на его место был назначен Головинский, старавшийся

разыгрывать из себя «просвещенного человека». Наш сло

весник Петров, со свойственной ему ловкостью почуявший

«новые течения», вдруг превратился в большого «радика

ла» и «друга учащихся», ругал прежние правила и про

граммы и извинялся за сухость той учебы, которой он