Жорж Бордонов - Мольер

В наш век нетерпимость религиозная сменилась нетерпимостью политической, но не следует на этом основании думать, что Мольер здесь что-то преувеличивает. Тираду Клеанта можно сопоставить с уже цитированной страничкой из Сен-Симона о тех, с кого был списан Тартюф, и с изображением святош у Лабрюйера («Характеры». О моде): «Вступив в тайный заговор с одними людьми, злоумышлять против других; ценить лишь себя и своих присных… ставить милосердие на службу честолюбию, надеяться, что богатства и почестей достаточно для спасения души, — таковы в наше время мысли и чувства благочестивцев. Благочестивец — это такой человек, который при короле-безбожнике сразу стал бы безбожником».

Влияние, которым пользовались тогда духовные руководители, сегодня кажется невероятным. Самые опасные из них — миряне, источающие ханжескую елейность, ревностные помощники Общества Святых Даров, такие, как Тартюф. Можно привести в пример Демаре де Сен-Сорлена, члена Академии, управляющего герцогини де Ришелье и полновластного хозяина ее богатств, дворца, самой особы этой благочестивой знатной дамы. Он проповедует странную мораль растворения души в боге; у него выходит, что «Господь все творит и все терпит в нас. Если нижняя часть доставляет беспокойство, другая половина того не ведает. Обе части разжижаются и преображаются в Бога. И Бог обитает тогда в треволнениях плоти, кои все тем освящаются».

Как видим, это очень удобно и утешительно. Мишле, разумеется, не упускает случая намекнуть, что Демаре де Сен-Сорлен не ограничивался просвещением знатных дам, но давал возможность попользоваться благами этого учения даже «своим голубкам» (монахиням). Поймем правильно! Мы здесь подходим вплотную к молинистской[179] теории благих намерений, краеугольному камню доктрины Общества Святых Даров и тогдашних иезуитов.

Но это все в скобках; закроем их и вернемся к Тартюфу. Оргон, чтобы крепче его к себе привязать, а отчасти — назло собственному семейству, решил отдать ему в жены свою дочь Мариану, невзирая на то, что уже обещал ее Валеру, в которого та влюблена. Служанка Дорина восстает против этого нелепого замысла. Она учуяла, что Тартюф не испытывает никаких чувств к Мариане, зато «слегка того… влюбился» в Эльмиру, жену своего благодетеля. Наконец Тартюф появляется на сцене собственной персоной и несколькими репликами сам очерчивает свой профиль. Вот он обращается к слуге:

«Лоран! Ты прибери и плеть и власяницу.Кто спросит, отвечай, что я пошел в темницуК несчастным узникам, дабы утешить ихИ лепту им вручить от скудных средств моих».

Декольте Дорины его смущает, и, вытащив платок, он прикрывает ей грудь:

«Прикрой нагую грудь.Сей приоткрыв предмет, ты пролагаешь путьГреховным помыслам и вожделеньям грязным».

На что проницательная Дорина замечает:

«Неужто же вы так чувствительны к соблазнам…»

Так оно и есть, дальнейшее это покажет; пожалуй, тут единственное уязвимое место в его броне. Дорина заключает союз с Эльмирой, чтобы помешать женитьбе Тартюфа на Мариане. Эльмира соглашается поговорить со святошей, велит его позвать. Беседа принимает неожиданный оборот. Тартюф хватает молодую женщину на руку и кладет свою ей на колени. Эльмира спрашивает:

«При чем же здесь рука?»

Он в ответ:

«Хотел пощупать ткань. Она весьма добротнаИ так нежна, мягка!..»

Эльмира осторожно спрашивает о планах брака с Марианой. Но он, пощупав юбку Эльмиры и принявшись за ее косынку, теряет самообладание, распаляется, охваченный желанием, уступая своему тайному пороку, становится безумно неосмотрителен, разражается признанием — подлинным чудом лицемерия:

«Тому, кто возлюбил бессмертные красоты,Должна приятна быть и смертная краса:Ее на радость нам даруют небеса.Иной раз и в других созданиях прелестныхМы видим отблески прообразов небесных,Но ваш прекрасный лик нежнее всех стократ,Волнует сердце он и восхищает взгляд.Едва встречаю вас, как снова я и сноваЧту в вашем облике творца всего живого,И к воплощенному подобию егоОгнем любви мое пылает естество».

Эльмира удивляется, что столь набожный человек может произносить такие речи. Он возражает:

«Как я ни набожен, но все же я — мужчина.И сила ваших чар, поверьте, такова,Что разум уступил законам естества».

Чтобы успокоить Эльмиру и развеять ее опасения за свою репутацию честной женщины, негодяй продолжает:

«Нет, я любовь своюОт любопытных глаз надежно утаю:Ведь сам я многое теряю при огласке,А потому мне честь доверьте без опаски.Своей избраннице я в дар принесть бы могСтрасть — без худой молвы, услады — без тревог».

Он осмеливается обещать Эльмире «преданность, какой не видели доселе во вселенной». Дамис все слышал. Он врывается в комнату, уверенный, что уж теперь-то с Тартюфом покончено. Но у лицемера не одна хитрость в запасе. Он бросается на колени перед Оргоном и притворяется, что готов принять от клеветников мученический венец во искупление своих грехов. Оргон попадается на эту удочку, опускается и сам на колени и, чтобы наказать домашних, виновных в оскорблении «праведника», отписывает ему в дар свое имущество. Тут вмешивается Клеант, взывая к чести Тартюфа, к его христианскому милосердию. Неужто праведник даст обездолить сына, слишком горячо защищавшего счастье отца, спокойствие почтенной и дружной семьи? Тартюфу приходится приоткрыть свою низкую душу:

«Поверьте, сударь: чужд я низменной корысти, —Вам это подтвердят все, кто со мной знаком.Богатство — прах, и я не думаю о нем.И тем не менее внушил мне высший разум,Что встретить не могу надменным я отказомТот доброхотный дар, что преподносит друг:Мой долг — спасти добро от недостойных рук;В противном случае наследники именьяМогли бы дать ему дурное применение.Я ж деньгам оборот весьма похвальный дамНа благо ближнему, во славу небесам».

Но все же Оргон, поскольку он любит Эльмиру, дает себя наполовину убедить в двуличности своего достойнейшего друга; он соглашается спрятаться под столом, чтобы выяснить истину, поверить в которую до конца, впрочем, не может. Тартюф настороже, но искушение сильнее его: