Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

Но среди многочисленных иконографических материа­лов там не было и ни одного портрета Пушкина. В огром­ной библиотеке, насчитывавшей не менее 10 ООО томов, в так называемом «русском шкафу» Раевский обнаружил только посмертное издание его сочинений с экслибрисом герцо­гини Ольденбургской, дочери Александры Николаевны. Никаких писем, ни одной пушкинской строки... Странно, не правда ли? Но известно, что перед смертью Александра Николаевна сожгла все письма, а после — ее дочь по ее про­сьбе уничтожила и остальные бумаги. Все исчезло навсег­да... Уцелели только письма Густава Фризенгофа к брату. Некоторые материалы и портреты разными путями попали в Пушкинский дом в Ленинграде, часть находится в Слова­кии, а остальное, по-видимому, погибло во время второй мировой войны.

Чем же объяснить такое полное отсутствие каких-либо следов Пушкина в Бродзянском замке? Думаем, что ответ следует искать в событиях последних месяцев 1837 года, а главное — в факте публикации клеветнических измышлений Трубецкого о связи Пушкина со свояченицей. В 1887 году и Александра Николаевна, и Густав были еще живы, и если до этого что-нибудь пушкинское, например, портреты, и было, оно исчезло (если не было уничтожено, то убрано), чтобы ничто не напоминало об этой истории. Можно себе пред­ставить, как переживали старики Фризенгофы это позор­ное обвинение Пушкина и Александры Николаевны. Но в 1889 году умер Густав Фризенгоф, в 1891-м — Александра Ни­колаевна, владелицей замка стала их дочь, Наталья Густа­вовна. Вероятно, ей мы «обязаны» окончательному исчезно­вению всего пушкинского, по-видимому, это именно она по­весила в столовой портрет Дантеса. Очевидно, плохо разбираясь во всех петербургских трагических событиях, кото­рые были для нее далекой историей, она полагала, что та­ким образом (странным, на наш взгляд) «реабилитирует» честь своей матери. Что касается Вельсбургов, то они, тща­тельно храня все, что осталось после прабабки, не сочли нужным убрать портрет Дантеса; возможно, они были со­гласны с Натальей Густавовной, а вернее, по незнанию всех обстоятельств, стремясь только сохранить «все как было».

Но вернемся к 1852 году, когда Александра Николаевна впервые вступила хозяйкой на бродзянскую землю. Какое впечатление произвел на нее этот мрачноватый старинный замок? Была ли она рада укрыться здесь от всех бурных пе­реживаний прежней своей жизни? Нашла ли она здесь успо­коение? Думаем, что да.

В первые годы после приезда из Петербурга Фризенго­фы жили в Бродзянах только летом. В Вене у Фризенгофа был свой дом, унаследованный, вероятно, от отца, об этом мы узнаём из одного из писем Александры Николаевны к Ивану Николаевичу, которое мы приведем ниже; подтверж­дается это и ее письмом к брату Густава Адольфу Фризенгофу от 1852 года: Александра Николаевна сообщает, что ско­ро, как обычно, они приедут на зиму в Вену.

В первые годы супружеской жизни их постигло несча­стье — смерть Адольфа, брата Густава. Сохранились три пи­сьма Густава к Александре Николаевне, выдержки из кото­рых мы приводим (опуская описание болезни и лечения Адольфа). Они свидетельствуют о его глубокой любви к же­не. Тесная дружба связывала обоих братьев Фризенгофов, и когда в 1852 году Адольф перенес серьезную операцию, Гус­тав немедленно поехал к нему в Вену. Оттуда он шлет жене в Бродзяны письма, подробно описывая встречу с братом, его состояние. Третье письмо (1853 год) уже говорит о смерти брата и чувствах Густава. Отметим, что он ищет утешения только в общении с любимой женой.

«Вена, 12 ноября 1852

...Когда имеешь такую хорошую жену и нежно любимого ребенка и когда все счастье жизни в этом, не следует никог­да разлучаться, даже ненадолго, и тем более — надолго... Я понимаю, что немного взволнован всеми этими подробно­стями (о состоянии здоровья брата), хотя в общем-то они хорошие, но более, чем когда-либо, я чувствую, как огорчительно быть далеко от своих, от тех, кто меня любит, утешает, радует, заставляет сердце улыбаться. Я люблю тебя всей душой, моя добрая Александррина... Сейчас 9 часов, ты кончаешь курить, и может быть, думаешь о твоем Густаве, который должен сидеть напротив тебя... Нежно целую тебя и Григория. Твой Густав».

«Вена, 13 ноября 1852 г. 7 часов вечера

Добрый вечер, моя дорогая. Я вижу тебя отсюда лежащей на диване в маленькой желтой гостиной, с книгой в руках и любящей твоего Густава, если только Поль де Кок по­зволяет тебе о нем думать. Это час, когда ты меня любишь. Ты видишь, что я не забыл этого и что я хочу послать тебе свои самые нежные чувства в тот самый час, когда они не­пременно встретятся с такими же твоими чувствами. Я люблю тебя всей душой, моя дорогая Алинка, и что бы ты ни говорила, ты примерная жена, с которой не следует расставаться».

Операция не помогла Адольфу Фризенгофу, и в 1853 го­ду Густав едет на его похороны. Он тяжело переживает смерть брата и делится своими чувствами с любимой же­ной.

«Магдебург, 17 мая 1853 г. 8 ч. вечера

...Ах, моя Александрина, какого друга я потерял! Какая пустота в моей душе! Вот еще одна (Фризенгоф имеет в виду смерть первой жены), которую тебе нужно бу­дет заполнить, но ты сумеешь это сделать, так как ты настоя­щий ангел, и твой прекрасный характер, твоя глубокая при­вязанность все это преодолеют. Дорогая жена, как мне не терпится тебя увидеть снова, тебя прежде всего, а потом на­шего дорогого малыша. У меня так пусто на душе, когда я ду­маю, что у меня нет этого друга, которому я имел привычку в течение 30 лет все говорить, все поверять, вплоть до ма­лейших моих поступков, друга, который всегда выслушивал меня и обсуждал всегда все с самым живым интересом и са­мой нежной дружбой! Это ужасный удар, поразивший меня в самых лучших привязанностях моей души, я еще долго бу­ду его ощущать. Я чувствую, что еще постарел; когда ты уже не молод, ничто не производит такого впечатления, как смерть того, кого так любил. Похороны состоятся завтра ут­ром. Следовательно, послезавтра вечером я обниму тебя, и эта минута будет первой после жестокого часа расставания с братом, которая принесет мне счастье, радость, утешение. А пока, моя Александрина, мой Григорий, целую вас тысячу раз и прижимаю крепко-крепко к моему сердцу».

«...Счастье сгладит неровности ее нрава и даст возмож­ность проявиться ее многим хорошим качествам», — писала в свое время Наталья Николаевна Ланскому. И в одном из писем к Вяземскому она говорит, что сестра очень счастли­ва в браке. Теперь мы можем сказать, что это было действи­тельно так, да и последующие письма, которые мы приве­дем здесь, это подтверждают. Александра Николаевна на­шла в союзе с Фризенгофом и любовь, и успокоение. Ей предстояла еще долгая, долгая жизнь с любимым человеком, радости и заботы материнства.