Илья Толстой - Мои воспоминания

   Дай бог, чтобы все так же сильно верили, как он.

   Очень тяжелое испытание пережила тетя Маша, когда старец Иосиф, у которого она была на послушании, запретил ей молиться об умершем брате, отлученном от церкви.

   Ее непосредственная душа не могла помириться с суровой нетерпимостью церкви, и она одно время была искренно возмущена.

   Другой священник, к которому она обратилась с тем же вопросом, тоже ответил ей отказом.

   Марья Николаевна не смела ослушаться духовных отцов, и вместе с тем она чувствовала, что она не испол-

   249

   няет их запрета, потому что она все-таки молится, если не словами, то чувством.

   Неизвестно, чем кончился бы у нее этот душевный разлад, если бы ее духовник, очевидно понявший ее нравственную пытку, не разрешил ей молиться о брате, но не иначе, как келейно, в одиночестве, для того чтобы не вводить в соблазн других.

ГЛАВА XXIX

Завещание отца

   Я помню, как после смерти Николая Семеновича Лескова отец читал нам вслух его посмертные распоряжения относительно похорон по последнему разряду, относительно неговорения речей на его могиле и т. д. и как тут, в первый раз, ему пришла в голову мысль написать свое завещание.

   Первое его завещание записано им в дневнике 27 марта 1895 года1.

   Оно полностью помещено в "Толстовском ежегоднике" 1912 года, и поэтому я здесь приведу только выдержки.

   Первые два пункта касаются похорон и извещений о смерти.

   Третий пункт посвящен разбору и печатанию его посмертных бумаг, и четвертый, на котором я главным образом хочу остановиться, заключает в себе просьбу к наследникам передать право издания его сочинений обществу, то есть отказаться от авторского права.

   "Но только прошу об этом, и никак не завещаю. Сделаете это -- хорошо. Хорошо будет это и для вас, не сделаете -- это ваше дело. Значит, вы не могли этого сделать. То, что мои сочинения продавались эти последние десять лет, было самым тяжелым для меня делом в жизни".

   Завещание это, переписанное в трех экземплярах, хранилось у моей покойной сестры Маши, у брата Сергея и у Черткова.

   Я знал о его существовании, но до смерти отца я его не читал и никого о нем не расспрашивал,

   250

   Я знал взгляд отца на литературную собственность, и для меня его завещание не могло ничего прибавить нового.

   Я знал также и то, что завещание это не было юридически оформлено, и мне лично это было приятно, потому что в этом я видел доказательство доверия отца к семье.

   Нечего говорить, что я никогда не сомневался в том, что воля отца будет исполнена.

   Так же на это смотрела и сестра Маша, с которой у меня был один раз по поводу этого разговор.

   Но духовные сыновья отца, его друзья в кавычках, думали иначе и убеждали его оформить свою волю законным завещанием. Чертков осаждал его длиннейшими письмами, настойчиво доказывая ему необходимость этой меры.

   Переписка с Чертковым велась в тайне от Софьи Андреевны и была обставлена особенными предосторожностями со стороны Черткова. Под влиянием писем Черткова Лев Николаевич постепенно терял доверие к своим сыновьям, и перед ним вырастает неразрешимая дилемма. Не оставить никакого законного завещания -- значит оставить свое духовное наследие во власти своих детей и огорчить "друзей". Если дети добровольно не исполнят его просьбы и не откажутся от авторских прав на его сочинения, друзья будут бессильны с ними бороться. Кроме того, желание отца было, чтобы Чертков разобрался во всех его дневниках и письмах и издал бы их под своей редакцией. Дети могут и этому помешать. Ведь их семь человек, восьмая мать, и большинство из них не разделяют его убеждений. Что же делать? Созвать детей, объявить им свою волю и положиться на их обещание ее исполнить? Да, это единственный верный путь, его это удовлетворяет, -- он в порядочность своих детей верит, но это не удовлетворяет его "друзей".

   Остается другой выход: это обратиться к защите государственного закона и написать формально-законное завещание. Ему тяжело на это решиться. Он сознает, что такой поступок идет вразрез с его убеждениями, не может он, отвергающий государственную власть, становиться под ее защиту, он знает, что огорчит этим свою жену, ему противно делать из этого тайну, ему тяжело становиться в оборонительное положение по отношению

   251

   ко всей семье, и он долго колеблется, несколько раз изменяет свое решение и, наконец, сдается.

   Я утверждаю, что отец никогда не сделал бы этой непоправимой ошибки, если бы не был побуждаем к тому непреклонной настойчивостью Черткова, и я также утверждаю, что, если бы его воля не была обессилена его физической слабостью и случавшимися с ним обмороками, он никогда не написал бы этого завещания.

   В 1909 году отец гостил у г. Черткова в Крекшине и там в первый раз он написал формальное завещание, скрепленное подписью свидетелей*.

   Как это завещание писалось, я не знаю и говорить об этом не буду.

   Потом оказалось, что и это завещание было недостаточно твердо юридически, и в октябре 1909 года его пришлось переделать снова.

   О том, как писалось новое завещание, прекрасно рассказывает Ф. А. Страхов в статье, помещенной им в "Петербургской газете" 6 ноября 1911 года.

   Ф. А. Страхов выехал из Москвы ночью. Софья Андреевна, "присутствие которой в Ясной Поляне было крайне нежелательно для того дела", по которому он ехал, по его предположениям, должна была находиться еще в Москве.

   Дело это, как это выяснилось на предварительном совещании В. Г. Черткова с присяжным поверенным Н. К. Муравьевым, состояло в том, что ввиду преклонного возраста Льва Николаевича явилась неотложная необходимость обеспечить его волю посредством более прочного юридического акта.

   Страхов привез с собой проект завещания и положил его перед Львом Николаевичем.

   "Дочитав бумагу до конца, он тотчас же подписал под ее текстом, что согласен с тем, что в ней изложено, а затем, подумав, сказал:

   "Тяжело мне все это дело. Да и не нужно это -- обеспечивать распространение моих мыслей посредством разных там мер... да и не может пропасть бесследно слово, если оно выражает истину и если человек, вы-

   * Этим завещанием он свои авторские права передавал всем; там еще ничего не говорилось о передаче авторского права дочери Александре (Прим. автора.)

   252