Алексей Полянский - Ежов (История «железного» сталинского наркома)

— После этого вы позвонили в Киев и предупредили Успенского. Что вы ему сказали?

— Я сказал: «Тебя отзывают, плохи твои дела». Что-то вроде этого. Шифровку я побоялся ему давать, ее могли перехватить, поскольку уже тогда я вышел из доверия и был на подозрении у партии как враждебный ей элемент.

— Про отзыв Литвина из Ленинграда вам тоже сообщил Дагин?

Сердце у Ежова слегка защемило. Он понял, что сейчас придется плести всякие небылицы об одном из своих самых лучших друзей Мише Литвине. Не хотелось плохо говорить о покойнике. Они познакомились в середине двадцатых в Киргизии, где тот был на ответственной профсоюзной работе. В 1931 году Ежов взял его в ЦК своим заместителем, потом направил на ответственную партийную работу на Украину, а потом в 1936 году перевел в НКВД, сначала начальником отдела кадров, потом начальником секретно-политического отдела. С января 1938 года комиссар госбезопасности 3-го ранга Литвин был начальником Ленинградского НКВД.

— Об откомандировании Литвина в Москву я ничего не знал и не предупреждал его. В этом не было никакой необходимости.

— Это почему же?

— С ним была договоренность, что в случае разоблачения он покончит жизнь самоубийством.

Такая версия вполне устраивала Родоса. Шпион и заговорщик имеет приказ своего руководителя в случае провала покончить с жизнью, чтобы унести в могилу с собой имена сообщников и все тайны своей гнусной деятельности. И он, немного оживившись, спросил Ежова:

— Это был ваш приказ?

— Нет. В сентябре того года Литвин был в Москве и приезжал ко мне на дачу. Он сказал мне, что приход Берии в НКВД — это начало нашего конца и скоро нас всех арестуют, поскольку партии наверняка известно о нашем заговоре. И еще он сказал, что живым не сдастся и, если его вдруг неожиданно отзовут в Москву, застрелится. Так оно и получилось.

— Вы поддержали его намерение?

— Нет. Но и не стал возражать против этого.

— Значит, вы признаете, что фактически давали указание вашему сообщнику покончить с собой в случае провала?

— Да, фактически это так.

— Когда подключили Литвина к своей шпионской работе?

— Это было в 1931 году, когда я его перевел в Москву.

— Почему он согласился стать шпионом?

— Еще в двадцатых годах, общаясь с Литвиным, я обратил внимание на его непонятное отношение к троцкизму. Открыто он не был сторонником Троцкого, но в его окружении потом было много разоблаченных троцкистов, и я думаю, что по своей сущности он всегда был троцкистом.

— Вы хотите сказать, что Литвин еще тогда был двурушником?

— Да. Он был двурушником и, как потом оказалось, являлся сторонником троцкистско-зиновьевской линии. Поэтому на мое предложение стать немецким шпионом пошел охотно, думаю, из-за того, что к тому времени левая оппозиция уже получила окончательный провал, а Троцкий вообще был изгнан из СССР.

— В 1933 году Литвин по вашей рекомендации был назначен заведующим отделом кадров ЦК Компартии Украины. Это было сделано по заданию немецкой разведки?

— Да, я получил такое задание от Артнау.

— Какие поручения по шпионажу получал от вас Литвин?

— Эти задания носили подрывной и вредительский характер. Я просил его назначать на руководящие должности людей, которые бы могли своими действиями вызвать недовольство населения Украины, которые бы стали заниматься вредительством, губить продовольствие и скот, срывать выполнение планов промышленностью. Это были скрытые правые и левые оппозиционеры, которые выполняли также задания Зиновьева, Бухарина, Рыкова и других врагов.

— Литвин был подключен вами к основному заданию по вредительству, которое дала вам немецкая разведка? В НКВД вы его взяли тоже по заданию фашистов для организации там шпионско-заговорщической организации?

— Да, это так и было.

— Придя на работу в НКВД, вы перевели туда также еще одного своего сообщника Исаака Шапиро. Когда он был вами завербован?

— Шапиро я знаю с тридцатого года. Он работал в секторе кадров Наркомзема, в котором я был начальник. У меня с ним была хорошая дружба, и я ценил его усердие и грамотность. А когда меня завербовал Артнау и просил находить людей для шпионской работы, я первым делом вспомнил про Шапиро, который был мне лично предан, и мне всегда казалось, что он Советскую власть недолюбливает и к политике партии относится с неодобрением.

— Шапиро проводил по вашему заданию вредительскую деятельность в Наркомземе?

— Да, проводил. Но очень недолго. Я решил взять его в ЦК, так как мне там нужны были люди для подрывной работы.

— Он знал, что вы немецкий шпион?

— Да, я сказал ему, что мы вместе будем работать на немецкую разведку, чтобы потом свергнуть правительство и прийти к власти, если будет война с Германией.

— Какие ваши задания Шапиро выполнял в НКВД?

— Он был фактически моим главным помощником, ведь я сначала назначил его начальником секретариата, а потом сделал еще и начальником первого спецотдела. У него в НКВД были большие возможности для вредительства, и он выполнял все мои задания шпионско-подрывного характера, и мои, и Фриновского. А когда Берия пришел в НКВД, он сразу распознал, что Шапиро враг, и в ноябре тридцать восьмого его арестовали.

— Это я знаю. Лучше расскажите, как вы завербовали Люшкова и как помогли ему скрыться в Японии.

Ежов хорошо знал Генриха Самойловича Люшкова, выходца из Одессы, долгое время проработавшего в чекистских органах Украины.

Он познакомился с ним в декабре 1934 года, когда Люшков, помощник начальника секретно-политического отдела в составе следственной группы выезжал в Ленинград для расследования убийства Кирова. В Москве Ежов продолжал контакты с Люшковым, когда тот стал заместителем начальника секретно-политического отдела. Но поработать им вместе в лубянском здании так и не удалось, за месяц до прихода туда Ежова Люшков приказом Ягоды был назначен начальником УНКВД по Азово-Черноморскому краю. Там в тридцать седьмом он провел большую чистку, за что по ходатайству Ежова получил орден Ленина и звание комиссара госбезопасности 3-го ранга. Его сделали начальником УНКВД по очень важному Дальневосточному краю.

В июне 1938 года Ежов, являясь одновременно и наркомом водного транспорта, не мог уделять много внимания НКВД, и основными вопросами, включая кадровые, ведал Фриновский, который и решил избавиться от некоторых областных и краевых руководителей. Люшков узнал об этом, у него всегда были плохие отношения с первым замнаркомвнуделом, и поэтому 12 июня он перешел границу с Маньчжурией и сдался японским оккупационным властям, чем очень подвел Ежова.