Михаил Левидов - Путешествие в некоторые отдаленные страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях

«Я возьму на себя смелость предсказать, что этому министерству обеспечена долгая жизнь, ибо за него стоят и народ, и корона, и церковь; личные интересы министров совпадают с общественным интересом, а это счастье не часто приходится на долю людей у власти. Я уверен, что они сердечно любят друг друга, их дружба не может быть нарушена конкуренцией, ибо у каждого есть своя область».

Можно ли ошибаться так наивно и бездарно?

Впрочем, ошибался ли Свифт?

Не заставлял ли он себя верить вещам маловероятным?

Он заставил себя верить и в личное бескорыстие Харли и Сент-Джона, и в то, что у каждого из них нет тайных помыслов и стремлений, и в то, что они «сердечно любят друг друга».

Было поистине трудно не заметить, как сердечно ненавидят друг друга Харли и Сент-Джон.

Харли боялся своего компаньона, опасаясь, что тот втянет его в непоправимую авантюру, и имел основания этого бояться; Сент-Джон презирал своего компаньона, чувствуя, что тот не прочь предать его в любой момент, – и имел основания так чувствовать. У каждого из них была своя, тайная от компаньона жизнь: у Харли – ставка на вигов, у Сент-Джона – авантюрный план опоры в должный момент на «претендента».

Свифт мог обо всем этом догадаться, но не догадался; Свифт должен был все это знать, но не знал. Ослепление его было поразительным – не потому ли, что в значительной степени было оно для него желательным?

Но ему пришлось быть свидетелем яростных конфликтов между министрами с первых же дней. И так как оба они – каждый в своем плане – относились с громадным уважением к Свифту, ему и пришлось стать посредником, опекуном, нянькой двух «непослушных детей».

В первый период, когда задача окончания войны оттесняла все остальное, работа опекуна кое-как удавалась, но все трудней и неблагодарней становилась она в дальнейшем. Выразительно характеризует эту работу «документ». Свифт пишет в начале 1711 года:

«Таков рок, висящий над этими людьми».

И через несколько дней:

«Мы с Льюисом озабочены, как спасти это министерство».

И через три месяца:

«Я использую все мое влияние, чтоб рассеивать недоразумения между министрами, и если между ними не произойдет разрыв, – я буду этому причиной. Это чертовски трудное дело».

И еще через два месяца, когда Сент-Джон пожаловался, что Свифт откровеннее с Харли, чем с ним:

«Я ответил, что достаточно часто посредничаю между ним и Харли и говорю каждому из них одно и то же. Я прибавил, что давно знаю, что такое мое поведение – самый верный путь, чтоб быть отосланным назад в Ирландию к моим ивам, но не обращаю на это никакого внимания, если только сумею оказать стране услугу, борясь за их единство. Я напомнил ему, как часто я говорил ему, Харли, Харкуру, всем вместе, что все зависит от их единения, и как я хочу, чтоб они любили друг друга, и каждому из них указывал, что говорю это не случайно, и я уверен, что сумею разрешить этот вопрос. Я выполняю честную миссию, зная, что она не принесет мне ни хвалы, ни выгоды».

Честную миссию. До какой же степени ослепления нужно было дойти, чтоб не увидеть: наивная до… глупости миссия.

В конце 1712 года Свифт уже не так красноречив, не так наивен:

«Снова и снова я способствую примирению этих господ – один бог знает, как долго это может длиться». «Мне не нравится ход общественных дел, и если б мне предстояло остаться здесь дальше, чем я имею в виду, я бы погубил себя попытками все это исправить. Невозможно спасти людей помимо их воли, и я уже отдал достаточно сил, примиряя, починяя, ставя заплаты».

Печально на душе у портного-опекуна!

Но не должна ли в ярость превратиться эта печаль, когда недели через две после этой записи слышит Свифт сказанную ему Генри Сент-Джоном виконтом Болинброком фразу, сказанную походя, с веселой, обезоруживающей откровенностью:

– Вам лгут, доктор Свифт, разве вы не понимаете, что все мы вам лжем!

Но в этот момент, в самом конце 1712 года, Свифту не до ярости. Ибо именно в этот момент так остро, как никогда раньше или после в своей жизни, вдруг чувствует Свифт, что он, великий благодетель, могучий опекун, просто очень беспомощный человек…

Но если этот беспомощный человек – очень большой человек, не будет ли уместным какое-то более сильное определение?

Свифт нашел это определение.

Глава 12

Свифт беспомощен, как слон

Для камердинера не существует героя.

Конечно, для камердинера не существует героя; но не потому, что герой не герой, а потому, что камердинер – камердинер!

Радостное, оживленное возбуждение захватило маленький домик, расположенный на уединенной дублинской уличке, против церкви Сент-Мэри, где живут в одиночестве две женщины – мисс Эстер Джонсон, тридцатилетняя, но кажущаяся еще очень молодой со своей тонкой девичьей фигурой, большими, черными, грустными глазами и прекрасными густыми волосами, и круглая, веселая старушка, ее компаньонка, мисс Дингли. В руке у мисс Дингли большой плотный пакет с печатями и штампами, только что прибывший из Лондона.

– Будем сейчас читать, дорогая Эстер?

– Нет, нет, Дингли, как всегда, вечером, когда никто не сможет помешать…

Поздний вечер. Спокойная, мягкая тишина. Не мигают свечи в колпачках. С ласковым ворчанием пожирает угли пламя камина. Эстер в ночном халатике, с распущенными волосами глубоко уселась в большом кресле, поджав ноги, внимательно вглядываясь в огонь. Мисс Дингли, аккуратная и затянутая, по другую сторону стола, в таком же кресле. На столе – пакет и разрезальный ножичек.

– Что ж, начнем, – тихо вздохнула Эстер.

Мисс Дингли взяла ножичек, бережно, почти благоговейно взрезала пакет. На стол выпали восемь-десять листков плотной, хорошей бумаги с ворсистыми краями, густо исписанные с обеих сторон властным, настойчивым почерком. Листки были перенумерованы. Дингли взяла, подняла первый листок, приблизила его к глазам, вооруженным очками. Эстер вся как-то подобралась, напряглась, полуоткрыла губы. Старческим, но еще четким голосом мисс Дингли прочитала:

«Лондон, января 4-го 1711. Я был сегодня в Сити, где и пообедал, и своими собственными прекрасными ручками передал мое двенадцатое в почтовую контору, возвращаясь в девять часов домой. Я обедал с людьми, о которых вы никогда не слыхали, да и не стоит вам о них слышать – с авторшей и типографщиком. Затем я совершил прогулку для моциона и к одиннадцати лег; и все время, пока я раздевался, я болтал в воздух всякие забавные пустяки, как будто бы вы тут рядом, и опомнился лишь тогда, когда улегся».

Был уже третий час ночи, свечи догорали, пламя в камине умирало под густым слоем пепла, когда мисс Дингли усталым, но еще четким голосом дочитывала последнюю фразу последнего листка тринадцатого письма. Всего их было получено в маленьком домике на уединенной дублинской уличке против церкви Сент-Мэри – за период с октября 1710 года и по июнь 1713 года – шестьдесят пять…