Николай Воронов - На службе военной

На Ленинградском фронте я был очевидцем массового героизма бойцов и командиров. Не щадя своей жизни, воины шли на любой подвиг. В этих условиях важно было без промедления награждать отличившихся. У нас же был другой порядок - представление командира или красноармейца к правительственной награде очень медленно проходило через множество инстанций до Москвы. Хотелось ускорить этот процесс.

Посоветовавшись с товарищами, я внес предложение об изменении порядка награждения отличившихся в боях и предоставлении этого права военным советам фронтов и армий. Предложение было принято, и вскоре был обнародован соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР.

Утром 5 декабря из Хвойной за мной прилетел наконец транспортный самолет.

Тяжело было оставлять родной город и своих земляков в столь трудном положении. Но приказ есть приказ.

С фронта на фронт

Боевые будни

Поздно вечером 5 декабря мы прилетели на подмосковный аэродром. Только я и мои спутники сели в машины, как зазвучал сигнал воздушной тревоги. Под заунывный вой сирен мы мчались по затемненному, обезлюдевшему городу. Раздались дружные залпы зениток.

Вошел в свой рабочий кабинет, где не был полтора месяца. В учреждении пусто, большинство работников эвакуировались в Куйбышев, здесь остались лишь небольшие оперативные группы. Предложили обогреться горячим чаем, но меня срочно вызвали в Ставку. Она находилась теперь в Кремле.

В Ставке, перешедшей на время воздушной тревоги в подземное убежище, заслушали мой краткий доклад о положении в Ленинграде и на Ленфронте, о героизме ленинградцев. В ответ порадовали сообщением о подготовленном на утро крупном контрнаступлении под Москвой, предложили включиться в дело и помогать всем, чем только возможно. Б. М. Шапошников бегло познакомил с замыслом и целями завтрашнего удара по немецко-фашистским войскам. С радостью, волнением слушал я Бориса Михайловича, следил за красным карандашом, которым он водил по карте с нарисованными на ней стрелами, далеко идущими на запад. Восторг мой омрачили слова Сталина: - Ставка недовольна работой начальника ГАУ. Подумайте, кто может заменить Яковлева.

Что случилось, откуда взялись такая оценка и поспешные оргвыводы? Я тут же высказал свое мнение о нежелательности замены начальника ГАУ, но Сталин не захотел даже слушать.

- Серьезно подумайте и доложите завтра свое предложение.

Когда мы с Борисом Михайловичем шли к выходу из убежища на Кремлевскую площадь, я пытался выяснить у него причины столь резкого разговора о Главном артиллерийском управлении и его начальнике. Мой собеседник глубоко вздохнул и сказал, что этот разговор и для него оказался неожиданностью. Вышли на воздух. Стрельба зениток продолжалась. В черном небе соединились в пучок лучи прожекторов, видимо нащупавших ночного разбойника.

Прибыв к. себе, я сразу же позвонил Н. Д. Яковлеву и по телефону завел с ним речь о текущих делах. Все как будто не так уж плохо.

- А какие трудности вы испытываете? Николай Дмитриевич, не задумываясь, ответил:

- Нас здесь, в Москве, небольшая оперативная группа, ГАУ в Куйбышеве. А объем работы большой, заявки и задания сыплются как из рога изобилия, и все срочные, важные. Никто не интересуется реальными возможностями и не хочет их знать.

По поводу завтрашнего контрнаступления Яковлев сказал, что обеспечить его в артиллерийском отношении стоило огромных усилий.

Сразу же все стало ясно.

Несмотря на усталость и голод, я сел за работу. Моим предложением могло быть только одно: во что бы то ни стало оставить Яковлева на его посту и вернуть ГАУ в Москву.

Во второй половине дня 6 декабря меня вызвали в Ставку по ряду вопросов, касавшихся активно действовавших фронтов. Когда эти вопросы были решены, я доложил свою оценку ГАУ и его начальника. Хотя у меня был по этому поводу подготовлен небольшой письменный доклад, мне предложили изложить его устно. Доклад мой был выслушан внимательно, без реплик и вопросов, и тут же получил утверждение. Н. Д. Яковлев остался на своем месте, а ГАУ разрешили реэвакуировать.

Я был искренне рад за Николая Дмитриевича и то учреждение, которым он руководил. И все же было горько. Как часто Сталин принимал решения не по разумению, а по настроению!

Вскоре ГАУ полностью вернулось из эвакуации. Я принял все меры, чтобы другие центральные управления установили более тесный контакт с этим учреждением.

Контрнаступление под Москвой развивалось. Наши войска успешно продвигались вперед.

Эфир заполнился немецкими докладами, переговорами и сообщениями без всякого кода. В стане врага царила паника. Приятно было читать радиоперехваты. Противник смертельно напуган, отступает, бросая боевую технику. Штабы гитлеровских частей и соединений потрясены внезапностью нашего мощного наступления на столь широком фронте.

Я связывался с командованием фронтов, выяснял. в чем испытывается нужда, какая требуется помощь. Фронты просили подбросить орудия, пулеметы, минометы, винтовки, автоматы, тягачи и автомашины. И, конечно, боеприпасы, от них никто не отказывался.

Между тем изо дня в день увеличивались трудности с артиллерийским снабжением, пути подвоза растягивались, а возможности далеко не соответствовали все возрастающим потребностям. В заявках, которые мы получали, как в зеркале отражались характеры командующих фронтами. Одни требовали с явным "запасом", старались урвать побольше, другие, понимая наши трудности, просили лишь то, без чего нельзя было обойтись. У меня сохранилась небольшая, на клочке бумаги, записка:

"Дорогой Николай Николаевич, - привет! Прошу помощи: тысячи три винтовок, десятка четыре пулеметов и минометов. С товарищеским приветом. Захаркин. 9.12.41".

Прислал мне ее генерал-лейтенант И. Г. Захаркин, командующий армией, прославившейся в боях под Москвой. Более чем скромная заявка для армии, уже четвертые сутки продолжавшей наступление.

А в Ставке тем временем решались самые разнообразные вопросы. Так вдруг неожиданно было принято решение о производстве миномета-лопаты.

История этого оружия началась за год до войны. Весной 1940 года во время большого учения в Московском военном округе один из младших командиров обратился к Народному комиссару обороны С. К. Тимошенко с предложением превратить малую саперную лопату в миномет, сделав ручку стальным стволом. Немалого труда стоило убедить изобретателя в малой эффективности предложенного им оружия.

Теперь, во время войны, автор изобретения сумел вновь поднять вопрос о реализации своего предложения. Кто-то его поддержал, делу дали ход. Мне пришлось выехать на испытания малютки-миномета. Толку от него, конечно, было мало. И не оружие, и не лопата. Крохотная 37-миллиметровая мина была очень слаба. О точности стрельбы и говорить не приходилось. Но вопрос уже был предрешен, возражений наших никто не слушал. Начальник ГАУ Н. Д. Яковлев спросил, в каком же количестве надо производить эти минометы-лопаты.