Кэролли Эриксон - Екатерина Великая

Поджидая из Петербурга своих гонцов и вызванные гвардейские полки, Петр занимался подготовкой к обороне, отклонив предложение знатока дворцовых переворотов, генерала Миниха, срочно отправиться в столицу с военным эскортом и лично встретиться с мятежниками. Теперь Петр отверг и другой совет Миниха — укрыться в крепости Кронштадта, который отделял от Ораниенбаума лишь залив.

Правда, Петр все-таки послал в Кронштадт двух офицеров, не подозревая о том, что комендант уже получил распоряжение от новой императрицы закрыть ворота крепости. Поджидая голштинцев, император отобедал в саду со своей любовницей и другими дамами, подняв бокал за свой будущий военный успех, а потом, взбодренный вином и призрачными надеждами, отдыхал безмятежно. Его не очень беспокоило то, что ни один из его посыльных не вернулся из Петербурга и что Воронцов, Трубецкой и Шувалов тоже уже запаздывали.

Когда же голштинская гвардия наконец прибыла, Петр тотчас отдал приказ оставаться в Ораниенбауме. Он расставлял по дворцу солдат, словно шахматные фигуры, как когда-то в детстве расставлял своих оловянных солдатиков. Это заняло его целиком и полностью, заглушив все те сомнения, что точили его душу. Собственно говоря, Петру еще ни разу не доводилось командовать армией в настоящем сражении, несмотря на все его хвастливые рассказы о своих подвигах. И если Екатерина выставит против него своих приверженцев, хватит ли у него мужества столкнуться с противником лицом к лицу? А что, если гвардейские полки Петербурга отвернутся от него?

В конце концов осоловелый и не способный к действию Петр согласился ехать в Кронштадт. Может быть, чутье подсказывало ему, что подкрепления из Петербурга он не дождется и что жена ловко выхватила у него из рук власть. Но Петр боялся признаться в этом самому себе. Он искал забвение в вине, орал на придворных, говорил, что ни за что не поднимется на борт судна, идущего в Кронштадт, пока на корабль не погрузят изрядный запас вина и все кухонные принадлежности. Целый час слуги грузили на корабль императорские бутылки и фляги, горшки и кастрюли, а вместе с ними и всю свиту из пятидесяти человек. То, что не поместилось на вельботе, затолкали на небольшую яхту. Наконец почти в полночь оба судна отчалили от берега.

Вояж омрачился промозглым ночным холодом, и Петр пытался согреться, потягивая вино. Мысли его оставались спутанными, а к недоумению начали примешиваться дурные предчувствия и страх. Ему не к кому было обратиться за поддержкой, разве только к любовнице, которая теперь и сама была бледна, как полотно, от тревоги и усталости. Когда же впереди показались огни крепости, лоцман вельбота доложил, что вход в гавань перегорожен цепями и путь закрыт. Должно быть, в эту минуту Петр ощутил страх, но честолюбие еще давало о себе знать.

Он вскочил в шлюпку, сел на весла и принялся грести, плывя к крепости.

— Немедленно снимите эти цепи! Это говорю вам я, ваш император! — скомандовал Петр, когда шлюпка приблизилась к сторожевой башне. Приказав поднести поближе фонарь, он расстегнул мундир, и стали видны ордена на его груди, подтверждающие, что он и есть тот, кем себя назвал. От прозвучавшего ответа все у Петра внутри похолодело.

— Нет у нас императора — одна императрица!

Шлюпка поплыла прочь, и тогда в крепости зазвучали трубы, загрохотали барабаны, призывая к оружию. До ушей Петра донеслись возгласы: «Виват Екатерина! Виват Екатерина! Виват!».

Но еще не все было потеряно. Вернувшись на вельбот, Петр решил найти убежище в каком-нибудь западном порту, хотя у него на пути стояли военные корабли. Может, ему стоит доплыть до какой-нибудь провинциальной крепости, гарнизон которой все еще верен ему? Тогда он еще мог бы вернуть престол.

Петр услышал вокруг себя голоса, но не стал прислушиваться к словам. Он утратил способность мыслить, не говоря уже о том, чтобы действовать. Им овладело отупляющее безразличие то ли от вина, то ли от холода, то ли от сознания того, что он лишился всего. Приказав лоцману вести вельбот назад в Ораниенбаум, Петр заперся в темной каюте и вскоре заснул, уткнувшись лицом в колени любовницы.

Глава 18

Петр капитулировал в Ораниенбауме перед Алексеем Орловым и его гусарами на следующее утро, 29 июня. Вскоре после этого он подписал наспех составленный документ об отречении, отдал шпагу и с совершенно потерянным видом снял свою любимую форму, сдавшись на милость победителям.

Он уже не был государем всея Руси, став просто Петром, супругом императрицы Екатерины, несчастным пленником, чья жизнь была в руках его многострадальной жены, у которой имелись причины воздать ему по всем статьям.

Петр написал Екатерине патетическое письмо, в котором признавал, что дурно обходился с ней, каялся и молил о прощении. Он хотел одного — покинуть Россию и найти прибежище в Голштинии вместе с любовницей и военным эскортом. Панин, свидетель печальной и позорной драмы бывшего императора, поморщился брезгливо, когда Петр, умоляя о пощаде, схватил его руку и пытался поцеловать. Елизавета Воронцова в страхе перед новой императрицей упала на колени, умоляя Панина не разлучать ее со своим низвергнутым повелителем. Однако своим распоряжением государыня недвусмысленно давала понять, что Елизавету Воронцову надлежит отправить в родительский дом, а Петра доставят в его имение Ропшу, где он будет содержаться под зорким оком Алексея Орлова, пока для него не подготовят постоянное место в Шлисельбургской крепости, где до сих пор томился несчастный Иван.

И хотя враждебная власти сила еще не дала о себе знать, ни Екатерина, ни ее советники не были уверены, что Петр не даст повода к новому государственному перевороту. Пусть он и был бесхребетным человеком, но представлял угрозу, потому что сделался символом для тех, кто был недоволен переменами. А если учесть брожение в Петербурге, то самым разумным представлялось упрятать подальше бывшего императора.

После стремительных событий 28 июня политические страсти в столице еще не улеглись. Обычная будничная жизнь заглохла, но зато пьянство и пьяные драки стали повсеместными, и императорским распоряжением были закрыты все кабаки. Гром военных парадов, перезвон колоколов, крикливые захмелевшие гуляки — все это слилось в такой оглушительный рев, что привычная жизнь была попросту невозможна. Да и к победному ликованию примешивались дурные предчувствия. Хотя на каждой улице, на каждой площади были выставлены вооруженные часовые, ни народ, ни солдаты не чувствовали себя в безопасности. Поползли слухи о предательстве Пруссии, и любой, на ком была прусская униформа, был вынужден спасаться бегством. Однажды ночью в казармах Измайловского полка началась настоящая суматоха, когда солдаты были подняты на ноги по ложной тревоге. Кто-то пустил нелепый слушок о том, что прусские войска численностью в тридцать тысяч идут на Петербург, чтобы низложить Екатерину. Екатерине пришлось самой ехать в казармы и лично успокаивать солдат.