Семь лет за колючей проволокой - Виктор Николаевич Доценко

восемь, решил — всё, пришёл конец, а через пару часов — тридцать девять и семь. Ну, думаю, теперь точно не выкарабкаюсь. Проходит ещё пара часов: тридцать восемь и восемь. Какое счастье! Почудилось, что я выздоровел.

Всё познается только в сравнении, но в таком состоянии «грога», то есть при температуре тридцать девять — сорок градусов, не помнишь ничего, даже себя самого.

От галоперидола, прозванного «психами»-остряками «топотушки», невозможно хотя бы минуту побыть в состоянии покоя: хочется сидеть — садишься, тут же хочется встать — встаёшь, тут же хочется ходить — идёшь, тут же хочется лечь и так далее и тому подобное. Всё время в движении, пока не закончится действие лекарства, а оно порой продолжается несколько часов подряд.

Наконец, аминазин: резко понижает давление, вызывает болезнь Паркинсона, устраняющуюся таблетками циклодола, которые вырубают тебя напрочь, утрачиваются все чувства — хоть бей тебя, хоть насилуй…

От «колес», то есть таблеток, можно иногда избавиться, например воспользовавшись тем, что медсестра отвлеклась. Но если это заметили, следует страшное наказание — тебя сажают на инъекции, а с ними уже никак не сачканёшь.

Можете себе представить, когда в наказание, или просто потому, что у доктора плохое настроение, или, к примеру, не понравилась твоя физиономия, тебе вкалывают полный «букет», то есть все три препарата одновременно!..

Причём, как вы понимаете, количество вколотых кубиков воздействует не только на психику, но и на физиологию, а аминазин ещё и пагубно влияет на потенцию.

Я старался держаться изо всех сил и не поддаваться ни врачам, ни больным. Насколько это мне удавалось? Пусть вам об этом расскажут стихи, написанные в «Серпах»-.

Эпиграмма на себя

Я гениален дважды, даже трижды:

Я — режиссёр, прозаик и поэт!

Одна беда: в котлетах много хлеба

И острая нехватка сигарет!

Ах, если бы в Париж! Вот это дело!!!

Рассказ, поэма и… Париж у ног!

А если подключиться к киноделу,

То я уж не Доценко — Полубог!

Париж, Ривьера, княжество Монако,

И яхта, и рулетка по ночам…

Тончайшие духи, колье и фраки,

И множество чертовски пьяных дам…

А по утрам приятная истома

За чашкой кофе с рюмочкой «Камю»…

Ах, что? Опять? Куда? Какого чёрта?

Ах да, обед… Иду хлебать бурду.

Слеза течёт — её не вытираю:

С ней щи вкусней.

А в мыслях выпиваю:

«Камю», «Аи», «Клико»…

Всё это будет — лишь освободиться

Из этих проклятых «Серпов»!

Я «Экипаж» снимал — так берегитесь!

Сниму «Дурдом» — вам не сносить голов!..

Я надеялся, что, когда я вернусь из «высшей инстанции для дураков», мой мучитель оставит меня в покое и доведёт следствие до Суда, но напрасны были надежды: видимо, издевательство надо мною входило в его повседневное меню и являлось одним из самых ценных деликатесов. Так что отдохнуть от побоев мне удалось только во время пребывания в Институте имени Сербского…

По возвращении в тюрьму всё вернулось на круги своя, и не проходило ни дня, исключая выходные и красные дни календаря, чтобы на мне не отрабатывались удары. Я настолько свыкся с этим, что иногда, поверьте, даже слегка скучал по «Весёлым мальчикам», если праздники затягивались.

«Весёлые мальчики» работали в три смены, и каждую смену я вскоре мог распознавать с закрытыми глазами, мысленно присвоив им прозвища. Самую свирепую назвал «Красные». Эти «отрабатывали свой хлеб» не за страх, а за совесть. После их ударов я отходил дольше всего.

Второй смене присвоил прозвище «Синие». Эти ребята «отрабатывали свой хлеб» по настроению. Случись какая неприятность дома или на работе, и мои бока сразу чувствовали это — на мне срывались вся ярость и скверное самочувствие. Но бывало, хотя и довольно редко, они появлялись в благодушном настроении, и тогда «лохматили» меня лениво и весьма поверхностно.

Самой хорошей сменой была третья, которой я присвоил прозвище «Голубые». У этих ребят настроение было всегда одинаковое. Не знаю, о чём думал каждый из них, но в глазах постоянно отражалось полное отсутствие всякого присутствия. С ними следовало быть всё время настороже и не подставлять под кулаки лицо, а также «опасные» для здоровья места: печень, почки, лёгкие, сердце…

Как бы там ни было, но после очередной встречи с «Весёлыми мальчиками» я редко мог вернуться в камеру самостоятельно, на собственных ногах. Такие дни можно пересчитать по пальцам одной руки. Чаще всего меня буквально вкидывали в камеру в бессознательном состоянии.

Припоминается один случай…

В то время я уже плотно обосновался на «спецу». Чтобы у Читателя было некоторое представление, что такое спецхаты, поясню. Как я уже рассказывал, обычные, так называемые общаковые камеры были переполнены по самое «не могу». Допустим, камера рассчитана на тридцать шесть человек, а в неё набивают до ста, а то и больше. И зачастую спать приходится в три смены. Можете представить, какой стоит смрад в такой переполнённой камере! О каких санитарных условиях и нормах может идти речь, когда не хватает даже воздуха, а уж о физическом пространстве и мечтать не приходится…

Но есть в Бутырской тюрьме (думаю, что и в других тюрьмах тоже] так называемое спецотделение, где в небольших камерах находится от трёх до семи-восьми человек. Есть, конечно же, и одиночки, но они в основном для буйных или для «смертников», то есть в те годы расстрельных статей. В других же «спецхатах» содержали тогда весьма «уважаемый» контингент: хозяйственников, расхитителей госсобственности, кооперативщиков, на которых висели огромные суммы, а иногда и Авторитетов криминального мира.

После очередного свидания с «Красной» сменой меня донесли до дверей камеры на «спецу» и вкинули внутрь. Сколько времени пролежал без сознания, не помню, но, когда очнулся, не без усилия определил, что нахожусь в новой камере на четыре шконки. Почему-то кроме меня там был только один человек — довольно тщедушный, худой и очень пожилой мужчина. На вид ему было далеко за семьдесят лет, и я был весьма удивлён, что на самом деле ему не было ещё шестидесяти лет!..

Он никак не отреагировал на моё появление и даже не повернул головы в мою сторону, когда я очнулся и кое-как вскарабкался на свободную нижнюю шконку. Не в силах жевать и даже прикасаться к пище разбитыми губами, я