Алекс Гольдфарб - Саша, Володя, Борис... История убийства

Когда Путин вдруг оказался на вершине пирамиды, а “семья” потеряла свою значимость, ему пришлось изобретать себя заново, искать новую основу для самоидентификации. И он сообразил, что стал вожаком стаи под названием “российская власть”, которую воспринял как новую “кодлу”. Свой взгляд на мир он емко выразил в одном из интервью, сказав “кто нас обидит, тот три дня не проживет”, и это стало идеологической основой его режима. Отозвавшись резонансом в миллионах душ таких же, как и он, с детства обиженных и озлобленных, этот рефрен поднялся до уровня национальной идеи, которую так и не смог сформулировать Ельцин. Не прошло и года, как непосредственное окружение Путина заполнилось людьми, облик и образ мыслей которых выдавал повзрослевших и окрепших властителей школьных дворов и темных питерских подъездов. Теперь они “держали” Россию, как когда-то свой двор, оберегая его от чужих: олигархов, чеченцев, западников.

Однако у Саши Литвиненко была своя теория. Он не верил в психологическую эволюцию Путина. Он говорил просто: этот человек всегда был агентом “глубокого погружения” и действовал в интересах Конторы. Он просто всех дурачил, включая Бориса. А Борис, незадачливый олигарх, привел к власти своего природного врага — чекиста, представителя гэбэшной клики, которую он сам же четыре года назад изгнал из Кремля. Подобно тайному средневековому ордену, побитые в 96-м году силовики добивались реванша двумя путями: в открытую, через Примакова, и тайно, посредством агента, внедренного в стан либералов, то есть Путина.

В подтверждение своей теории Саша выдвигал множество аргументов, начиная с возрождения Путиным культа КГБ с первого дня своего появления на Лубянке и кончая его шутливым замечанием на собрании ветеранов в День чекиста 20 декабря 1999 года: “Докладываю, что поставленная задача по проникновению во власть выполнена!”.

Саша утверждал, что в феврале 1999 года, через три дня после неожиданного появления на дне рождения Лены Березовской, Путин с таким же букетом и так же неожиданно возник на пороге квартиры опального Владимира Крючкова, бывшего председателя КГБ СССР, по случаю его дня рождения.

В общем, по мнению Саши, никакой “метаморфозы”, которую Борис увидел в Путине в апреле 2000 года, на самом деле не было. Просто раскрылось истинное лицо агента, отбросившего легенду прикрытия.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, первые политические шаги нового президента стали для Бориса полной неожиданностью.

В середине апреля 2000 года я оказался в Париже по пути в Москву. Борис был там же, после победы на выборах он позволил себе “заслуженный отпуск”. Мы встретились.

Я не общался с ним больше года — он был поглощен политическими баталиями, а я, приезжая в Россию, все время проводил в тюремных зонах Сибири, где на деньги Сороса по-прежнему вел борьбу с туберкулезом среди заключенных. Но, естественно, я был наслышан о феноменальных успехах Бориса. Он считался самым богатым человеком в России и самым влиятельным членом узкого круга нового президента, опередив в этой категории даже руководителя кремлевской администрации Волошина. Ничто не предвещало грозы. Борис считал свою миссию выполненной и собирался отойти от политики: наконец-то он снова сможет вплотную заняться бизнесом. Кто мог предположить, что всего через несколько месяцев он станет диссидентом и вместе с Сашей Литвиненко отправится в изгнание?

За ужином я получил приглашение посетить избирательный округ Бориса — Карачаево-Черкессию. Там, на склонах Домбая, в южной части Кавказских гор, он собирался построить огромный туристический комплекс.

— Мы проложим туда шоссе из Сочинского аэропорта; поверь, это будет лучший лыжный курорт в Европе, — объявил он.

— Я не очень понимаю, с какой стати люди поедут туда кататься на лыжах, если в двухстах километрах идет война, — возразил я.

— Да, это правда, — вздохнул он. — Володя должен остановить войну. Чечня — единственный вопрос, по которому мы с ним расходимся.

— Володя ничего не сможет остановить, — сказал я. — Он военный преступник. Как только кончится война, туда понаедут правозащитники со всего света, раскопают массовые захоронения, и у Володи будут проблемы. В этом вопросе он, пожалуй, обошел Милошевича.

— Вы, диссиденты, ничего не понимаете в политике, — ухмыльнулся Борис. — Россия это тебе не Сербия. Я слышал, что на этой неделе Тони Блэр ведет Володю пить чай к Ее Величеству. Вот тебе и военный преступник! Нужно будет — найдет какого-нибудь генерала и сделает его крайним.

— Вы, олигархи, не знаете истории, — возразил я. — Когда Володя возьмется за тебя, ты побежишь к диссидентам просить защиты.

— Володя никогда не пойдет против меня, — отмахнулся Борис. — Он человек команды, мы идем вместе, и у нас общие цели.

Пока Борис расслаблялся, гуляя по свету, власть в Москве претерпевала невидимые снаружи тектонические сдвиги. С уходом Ельцина парочка “Таня-Валя” потеряла всякое влияние. Кремлевский аппарат теперь контролировал Александр Волошин, нелюдимый человек с внешностью молодого Ленина, зажатый комплексами еще больше Путина. Он сразу же отдалился от Бориса и стал нашептывать президенту, что Березовский “слишком много о себе думает”. Кремль стремительно превращался в заповедник угрюмых личностей — “мутантов”, как обозначила их в своей книжке Трегубова. Позиции на аппаратных верхах с невероятной скоростью стали занимать петербургские чекисты — бывшие коллеги президента. В сущности, Бориса уже оттеснили от власти, хотя сам он этого еще не понимал.

КАК-ТО В СЕРЕДИНЕ мая, на закате, я совершал пробежку в березовой роще, окружавшей гостиницу “Холидэй Инн” в Виноградово, где любил останавливаться, наезжая в Москву. Внезапно зазвонил прицепленный к поясу телефон. Звонил Борис, откуда-то из-за границы.

— Скажи, у вас в Америке президент может уволить губернатора?

— Нет, конечно, — ответил я. — Такое в принципе невозможно. В этом весь смысл федеративного устройства.

— Вот и я говорю. Слыхал, что они затеяли? Хотят увольнять губернаторов!

Борис имел в виду план федеральной реформы; о нем писали в газетах как о первой законодательной инициативе нового президента, которую тот назвал “укреплением вертикали власти”. И это был отказ от одного из главных завоеваний ельцинской революции, которая впервые в истории России диверсифицировала власть, предоставив самоуправление восьмидесяти девяти регионам.

— Я вылетаю в Москву, — сказал Борис. — Не мог бы ты подготовить мне какие-то материалы по американскому федерализму? Чтобы я Володе мог объяснить.