Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

внутренними барьерами, что на самом деле представляет собой этот человек. Тем, кто лишь поверхностно представляет, что такое потеря контроля, чей разум всю жизнь пребывал в покое и безопасности, трудно понять все несовершенство человеческого сознания.

Теперь мне понятно, что моя слепота символизирует общественную слепоту в широком смысле слова. Под гнетом своих эмоциональных, психологических и неврологических травм люди в подавляющем большинстве своем не замечают общечеловеческие проблемы. Мы стали в лучшем случае близоруки. Наше чувство общности атрофировалось.

Увязая в беспомощности, мы не замечаем, что это наша общая беспомощность.

Благоговение перед жизнью подразумевает, что бороться за выживание Винса Гилмера следует как за свое собственное. Потому что Швейцер призывал нас – всех нас, не только врачей, – действовать: славить волю к жизни и помогать людям. Вести их за собой, если требуется.

История Винса Гилмера выбрала меня не потому, что нуждалась во мне, а потому что я нуждался в ней.

Ведь в конечном счете, именно желание понять этого другого доктора Гилмера и познакомиться с ним без первоначальной предвзятости заставило меня заглянуть внутрь себя.

Что я за человек?

Каким врачом я хочу быть?

Чему я могу научиться у человека, которого государство считает убийцей? У человека, который носит мою фамилию.

Эпилог

Разумеется, достойное завершение истории Винса подразумевало новое ходатайство о помиловании. Но, кроме этого, нужно было продолжать во всеуслышание ратовать за его освобождение.

– Ты мог бы написать об этом книгу, – сказала как-то раз Дейдре.

Мы гуляли в горах с детьми. Кай и Лея убежали вперед по тропинке вместе с нашим новым питомцем – щенком по кличке Принц.

Мысли о том, чтобы написать об опыте общения с Винсом, посещали меня все эти годы. Несколько раз я даже усаживался перед стопкой бумаги с ручкой в руке. Но дальше пары страниц дело не заходило. Сама мысль о том, чтобы написать целую книгу, казалась обескураживающей.

– Я не писатель. Я врач, – заметил я.

– Какая разница? Эту историю нужно рассказать обязательно, – ответила Дейдре.

– Ей не хватает концовки.

– Вот ты и напишешь, – убедила Дейдре.

Я размышлял об этом несколько недель и воодушевлялся все больше и больше.

Если я напишу такую книгу, она может стать инструментом убеждения. Губернатор Нортхэм получит не инсценировку CNN, а реальную историю о Винсе, его покаянии, болезни и надеждах на исцеление.

Эта реальная история не уместилась ни в часовую радиопередачу, ни в 20-минутный телесюжет. Эта реальная история была медицинским детективом, юридическим триллером и душераздирающей сагой о межпоколенческом насилии и погубленной болезнью в семье. Это было нечто большее, чем просто рассказ о Винсе и Долтоне. И большее, чем рассказ обо мне.

Это история о правде, справедливости и системах, призванных обеспечивать и одно, и другое. О преступлении и наказании. О необходимости признать, что человеческий разум несовершенен, а людям свойственно ошибаться. О жизни и смерти, о болезни и здоровье и нашей общей обязанности исцелять друг друга. О двух мужчинах-однофамильцах, каким-то образом сумевших найти друг друга.

Уверенности в том, что я смогу осилить столь масштабное повествование, у меня не было. Но я понимал, что придется взяться за эту работу. И еще я понимал, что мне понадобится помощь Винса. Ведь это рассказ и о нем тоже.

Поэтому спустя месяц я снова оказался в Мэрионе с дополнительными вопросами и доверенностями, которые нужно было подписать у Винса.

– Очень рад вас видеть, – сказал он, когда мы уселись за стол.

– Эта – для Уэйна Остина. Эта для доктора Скиара, а эта для вашего адвоката, Стива Линдсея. Таким образом мы сможем получить информацию о вашем самом первом психиатрическом освидетельствовании, – объяснил я. Материалов доктора Скиара мы пока не видели, но он выразил готовность сотрудничать[17], если Винс не будет возражать.

Винс вздохнул. Выглядел он похуже. Не совсем ужасно, но явно уставшим и измученным.

– Как вы в целом? – спросил я.

Я подумал, что безутешность Винса можно понять. Все его надежды рухнули. Бесцеремонный отказ в ответ на его мольбу о милосердии неизмеримо угнетал и меня самого, а уж каково было Винсу, не хотелось и думать.

– Я в порядке, – начал он. – Я… как это сказать…

Действительно, как это сказать? Как можно описать надежду на свободу, оборванную лязгом двери тюремной камеры?

– Опустошен, – закончил Винс, судорожно махнув рукой.

Я подробно рассказал ему о планах, которые мы с Дон и Джери уже начали разрабатывать. За два года, которые оставались до подачи нового ходатайства, можно сделать очень многое. Мы привлечем побольше специалистов по болезни Хантингтона. Заручимся поддержкой неврологов, что будет полезно с учетом профессии губернатора Нортхэма. Я посоветуюсь с Брайаном Стивенсоном относительно кампании на общенациональном уровне. Мы сделаем все возможное, чтобы об этой истории узнало как можно больше людей.

Это привело меня к главному вопросу.

– И вот еще что, Винс. Я хочу написать книгу о вашей истории, – сказал я.

Винс рассеянно разглядывал свои ладони, но при этих словах он поднял взгляд на меня:

– Книгу?

Я кивнул:

– Это такая многогранная история. Ее невозможно передать во всей полноте в юридическом документе или на телеэкране. Я хочу, чтобы люди узнали о вас, услышали ваш голос и поняли, через что вы прошли, – объяснил я.

– Могу я помогать… писать? – спросил он.

– Конечно. Это же ваша история.

Было заметно, что он польщен.

– А когда начинать?

– Прямо сейчас.

– А закончим когда?

– Когда у нас будет развязка, – ответил я.

Мы все еще ждем этой развязки. Но, думаю, совместными усилиями мы обретем ее. Надеюсь, так и будет.

Перед отъездом я спросил у Винса, какие самые главные вещи должна сказать эта книга.

Вот что я услышал:

Тюрьма – это пытка.

Сексуальное надругательство безвозвратно меняет человека.

Каждый человек – заложник своего разума.

Слушать – значит исцелять.

Винс обнял меня, как всегда. Сказал, что признателен за то, что я прислушался к нему. А я напомнил ему, что однажды он будет свободен.

Защищая интересы Винса, я стал задумываться о людях, помогавших государству упрятать его за решетку, – присяжных, юристах, полицейских. Мне было интересно, не изменил ли кто-то из них точку зрения и не усомнился ли в своих первоначальных представлениях о правосудии и психическом здоровье. В частности, из головы у меня не шел судебный психолог доктор Джеффри Фикс, который обследовал Винса и засвидетельствовал в суде, что он симулянт. Теперь он был главным судмедэкспертом штата Теннесси и отвечал за системные изменения для защиты интересов душевнобольных. Я без труда нашел