Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище - Лиза Николидакис

представить, что мне будет настолько комфортно с кем-то, чтобы расхаживать в одном лифчике и трусиках. И все же он сидел вот так, этот фермер, загорелый от поездок на скутере, лес его черных волос на груди спускался над животом, затем снова продолжался под ним и исчезал под поясом шорт. Я сказала ему, что хочу приготовить ужин в знак благодарности за его гостеприимство, поэтому он надел еще одни шорты, и мы пошли в местную бакалею, где купили все продукты для соуса и пасты к вину, которое я привезла в подарок с Санторини. Пока я воняла на всю квартиру чесноком и луком, он перенес кухонный стол на балкон, чтобы мы смогли поесть в окружении теплого ветерка.

– Нам нужно произнести тост, – сказал Стелиос, поднимая свой бокал вина.

– За что выпьем?

– О! У меня есть любимый тост! – он понизил тон своего голоса на октаву и сказал серьезно: — Sta kali tera erhontai.

Затем он протянул свой бокал, чтобы я коснулась его своим.

– Эм… Не хочешь перевести, чтобы я поняла? – спросила я и подвинула свой бокал назад.

Он засмеялся.

– Да-да. Это значит что-то вроде: «За все то лучшее, что еще не случилось». Как тебе, нормальный тост?

– Прекрасный, – ответила я и чокнулась с его бокалом.

Приведя себя в порядок, мы отправились в бар и там сели за одну сторону столика, прислонились друг к другу и давали друг другу попробовать крепкое пиво с мощными и опасными названиями вроде «Вельзевул», «Иуда», «Кобра». Решив, что продолжать в том же духе слишком дорого, мы ушли и остановились у магазинчика, в котором купили две большие бутылки «Амстела» – настоящего, а не его американскую легкую версию – и вышли к венецианской крепости в гавани. Мы взобрались на огромную каменную стену, ожидая, пока волны перестанут об нее биться и станет можно пройти дальше. Стелиос держал меня за руку, пока мы двигались в темноте по камням и обломкам, и наконец пришли к ровной площадке, где сели под звездами и открыли пиво. Стелиос снова спросил меня о любви, а у меня не очень хорошо получалось объяснить, что такое любовь, на что она похожа.

– Но как ты это понимаешь? – настойчиво спросил он.

Я ответила ему, что любовь интуитивна, ее нельзя представлять себе так же, как и работу почек, но он не поверил.

– Это как будто все твое тело чувствует себя как дома, – сказала я, и он сменил тему.

Мы сидели на стене крепости пятнадцатого века, городской гул заглушали волны, которые бились об эти великие стены, и между нами воцарилась мирная тишина.

– Знаешь, моя девушка не особо довольна мной, – сказал Стелиос.

Я выпрямилась.

– У тебя есть девушка?

Я хотела бы спросить об этом более холодным тоном, но после двух дней бесед о любви и отношениях это казалось подозрительным.

– Да, но я не звоню ей, пока ты здесь.

– Ты думаешь, это нормально? В смысле, она не будет сердиться?

– Меня это не очень сильно волнует. Мы часто ссоримся. Она, как бы это сказать, надоедливая.

– Так почему ты с ней встречаешься? – спросила я и бросила камешек в воду.

Стелиос засмеялся.

– Не знаю. Раньше мы ладили, но теперь у нее всегда с чем-то проблемы.

– Сколько ей лет?

– Девятнадцать.

На этот раз засмеялась я.

– Так вот в чем твоя проблема. Ты встречаешься с ребенком, так что ясное дело, она будет вести себя по-детски.

– Ты думаешь, что мне нужна девушка постарше?

Я услышала в его голосе улыбку.

– Я думаю, что нам нужно еще пива, – ответила я.

Мы завершили эту ночь в баре, которым владела женщина, и это был настолько невероятный факт, что о нем мне сообщили целых пять раз. Бармен налил нам по рюмке на выбор – я выбрала «Джемесон», – и когда он хотел добавить туда лед, я отказалась. Тогда он спросил, не хочу ли я добавить туда колу, и я покачала головой.

– Без всего? – спросил он, и когда я кивнула, он поставил бутылку, вытер руки о барное полотенце и пожал мне руку.

Стелиос сунул деньги в музыкальный автомат – заиграло что-то вроде мрачного трип-хопа, – и когда он вернулся, мы наклонились друг к другу, чтобы поговорить, музыка была слишком громкой, чтобы вести беседу на более далеком расстоянии.

– Каким был твой отец? – спросил он.

Я вздохнула.

– Бо́льшую часть своей жизни я считала его мудилой, но только через некоторое время после его смерти я подумала, что он, возможно, был болен, – сказала я.

– В каком смысле болен? – все это глаза в глаза, не было времени для передышки. Я сделала большой глоток пива.

– На голову. У него там не все было в порядке.

Стелиос ненадолго задумался.

– Но ведь многие люди такие, разве нет?

Нет. К тому моменту я уже поняла, что мне будет легче рассказать, что произошло, чем большинству людей это услышать.

– Он умер не очень-то красиво. И то, что он делал, пока был жив… хорошим не назвать.

– Почему ты не рассказываешь? В последние дни мы говорили по-честному, но на эту тему ты ничего не говоришь, – сказал он и потянулся, чтобы убрать прядь волос мне за ухо.

Я провела ногтем большого пальца по желобку на поверхности барной стойки.

– Люди обычно не хотят слышать подобные вещи, но мой отец убил женщину, с которой встречался, и ее дочь, а затем покончил с собой. Почти шесть лет назад.

Его лицо осталось таким же, каким и было, как будто сказанное мной никак его не взволновало.

– Почему он это сделал?

Меня поражает, что очень часто это первый вопрос, который задают.

– Это невозможно узнать, – сказала я. – И попытки выяснить это довольно долго сводили меня с ума.

Стелиос заказал нам еще два пива, щелкнув пальцами – это движение заставило меня скривить лицо – а затем повернулся ко мне и зажег сигарету.

– Твои родственники в Греции знают об этом?

– Сомневаюсь. Может, и знают. Через несколько дней после всего этого я была у матери, ругалась с ней насчет похорон, и тут нам позвонили из Греции. Кажется, звонила моя тетя. Она все еще думала, что он живет в том же доме. Возможно, она даже не знала, что он развелся. Но мой греческий тогда был очень плох. Я не говорила на нем много лет. Я знала, как сказать «отец» и «умер», но, кроме этого, ничего не смогла бы сказать. Ничего из того, что я хотела ей передать, не получилось. Она