Михаил Одинцов - Преодоление

― Будешь злой. Из-за дурака чуть в ящик не сыграли. Полвойны отлетал, а в таком идиотски-беспомощном состоянии бывать не приходилось.

― Не зарекайся. Может, и не раз еще придется. Авиация штука сложная.

― Ладно, командир. Не злой я и не плохой. Только еще дурак по молодости.

― Ишь ты, как повернул. Молодец… Где Хохоня?

― Велел подождать ему на улице. Там, наверное.

― Позови, в разговор не лезь. Слушай.

…Доклад летчика о прибытии по вызову Сохатый слушал вполуха. Внимательно глядел на рослого и белобрысого офицера, пытаясь понять его. В словах, в интонации Сохатому слышался какой-то неуловимо-знакомый акцент, как будто давно встречавшийся и позабытый.

― Садитесь, старший лейтенант… Разговаривать желательно откровенно, чтобы расстаться со взаимным уважением. Согласны?

― Согласен, товарищ командир!

"Волнуется. Напряжен. Надо его расположить на разговор", ― подумал Иван Анисимович.

― Скажите, откуда и что означает фамилия ваша? Не думайте, что обидеть хочу.

― Кировский я, вятский. Фамилия наших краев. А означает, ― летчик ухмыльнулся, подняв глаза на командира, лицо порозовело. ― Хохоня ― значит щеголь.

― Ишь ты, ― Сохатый улыбнулся. ― Подходит она к вам: и одеты форсисто, и парень симпатичный. Слышу слова пришепетываете, а не пойму, откуда знакомо. Бывал я в тех краях. ― Помолчал немного, согнал улыбку с лица. Только вот полеты не по фамилии, тут рассогласование получилось. Как же так: воевали, ордена имеете, а "горбыля" чуть не разбили? Объясните, если можете!

― Волновался да подзабыл. Давно не летал.

Хохоня замолчал. Сохатый с продолжением разговора не торопился. Стал закуривать… Летчик молчания не выдержал:

― Два ордена я заработал воздушным стрелком, а пилотом стал только в конце сорок четвертого.

― Сколько же вы не летали и почему?

― Месяцев пять… Посадку плохую сделал. Отругали вместо того, чтобы поучить. Когда стал проситься летать, сказали, что сейчас не до меня. Расформирование подошло… И в новом полку скоро месяц, как по нарядам специализируюсь.

― Наряд ― тоже служба. А с полетами, действительно, плохо. В полку сейчас летчиков и самолетов больше, чем бывало в дивизии. Где размещать и куда ставить ― не знаем. На полеты летчики становятся в очередь. Вот и подумайте, почему вы месяц не главным делом занимаетесь… ― Сохатый помолчал. А потом спросил громко:

― Летать-то хотите?

Брови у Хохони тревожно взлетели вверх. Он поднял голову и внимательно посмотрел на командира. На лице, в глазах изумление и оскорбленность.

― Конечно, хочу. Кто не хочет ― тот не летчик.

― Всяко, Хохоня, бывает. Иной человек на войне значился, но от нее, злодейки, убегал, хитрил, чужой спиной или грудью прикрывался. Попробуй назови его правильным словом, крик подымет. Так и летчики: иной уже летать не хочет, а прямо об этом сказать еще стесняется, надеется без заявления демобилизации дождаться. Случится такое, и он со слезой в голосе речь прощальную скажет и с почетом уедет строить свою новую жизнь… Значит, хотите летать? А где? В армии или в гражданской авиации?

― Товарищ командир! ― Летчик встал. ― Оставите ― служить буду. До генерала трудно, а до ваших чинов постараюсь, ― улыбнулся открыто.

― Хвалю за откровенность. Не от меня зависит. Но желание запишем. Вопросы есть?

― Нет.

― Готовьтесь летать! Сначала с Тулковым, потом со мной. Можете идти.

Хохоня вышел.

Тулкову было стыдно. Он ждал нагоняя, сам теперь удивляясь, как он мог полететь с подчиненным, даже не поговорив толком с ним, не изучив личного дела и летной книжки.

Сохатый решал, как ему поступить с Тулковым. "Парень совестливый и понятливый. По всему видно, сам себя осуждает. Пощажу самолюбие ― духом воспрянет и в другой раз не промахнется. Шумом командирству не научить, а уверенность и самостоятельность подорвешь".

― Вот что, Тулков, я тебе скажу. Ошибки фронтового демократизма и недоученность наша в боях ― на войну списывались… Теперь же гибель людей и разбитые самолеты только на свой счет записывать будем. Все понятно?

― Дошло, товарищ командир.

― Составить план ввода в строй новых летчиков эскадрильи и доложить. Другие командиры то же сделают. Можешь идти.

Оставшись один, Сохатый задумался, недовольный и собою, и командиром эскадрильи, и летчиком. Разговор получился какой-то обтекаемый. И вышел от него Хохоня вроде победителя. "Не умею. Ну и что? Я в этом не виноват. Вы научить должны". Обрадовался как будто искренне предстоящим новым полетам…

"Тулков тоже хорош. Как машинист на паровозе. Тот смотрит, главным образом, на дорогу, а назад, на вагоны, только для проверки: все ли? Пассажиров в них не видит, они для него ― все на одно лицо. Так и Тулков сажал в кабину не летчика, а пассажира… Виноват, конечно. Но если по-честному посмотреть: кто его или меня учил премудростям инструкторской работы и методике? Научили летать из второй кабины, а все остальное постигалось своим умом через хомут ответственности, через свои ошибки, совесть и отношение к делу. Нас учили воевать ― войне учили мы. А неспособных "пропалывали" бои и погода. Теперь ― другое дело… Видать, не случайно командира полка сразу забрали на курсы: будут учить авиационным заботам уже мирного времени…"

Иван Сохатый усаживался в заднюю кабину учебного штурмовика, чтобы проконтролировать готовность старшего лейтенанта Хохони к самостоятельным полетам на боевом самолете. Надев парашют, он заученными движениями подтянул привязные плечевые ремни. И они вдавили его в сиденье. Прежняя учебная машина была разбита нерадивым летчиком при посадке еще в войну, и с тех пор их выручала самоделка. На войне легче было достать боевой самолет, чем спарку, поэтому инженер полка и техники выбросили из боевого самолета один топливный бак, пулемет воздушного стрелка, смастерили в освободившемся пространстве рабочее место инструктору. Удобств было мало да и обзор плохой, но все же второе параллельное управление мотором, самолетом и кое-какие приборы давали возможность командиру оценить возможности летчика, а при необходимости и показать ему, как надо управлять машиной. Работать в самодельной кабине приходилось в неудобной позе, и поэтому прозвали ее "дыбой". Молодежь смеялась: "Если хочешь быть командиром ― вначале освой "дыбу". Сохатый половину своей летной жизни проводил в этой "мышеловке", как он позволял только про себя называть вторую кабину, ― пообвыкся в ней, приспособился и порой даже видел в самоделке некоторые преимущества перед заводской.

Между инструктором и летчиком практически не было перегородки. Если отказала внутренняя связь, можно дотянуться до ученика рукой, заставить его оглянуться или отклониться в сторону. Тогда Сохатый мог увидеть, что показывают передние приборы и что делается в кабине с ее оборудованием.