Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

отделить режим от идеалов революции. Но и Ромм, оставаясь убежденным коммунистом, хотел понять, как исповедовавшиеся им революционные идеалы оказались на службе у клики преступников, циников и бюрократов. Ромм родился в 1901 году в Сибири, в семье ассимилированных евреев-большевиков. В 1930-е годы он снимал лживые официозные фильмы, прославляющие Ленина. С началом холодной войны по приказу Сталина ставил столь же лживые антиамериканские пропагандистские картины. В годы «оттепели» Ромм испытывал чувство стыда за свое прошлое[535]. Разгоревшаяся в обществе дискуссия о физиках и лириках побудила Ромма исследовать в кино проблемы новой интеллигенции. Через свои контакты с видными физиками он сумел встретиться с учеными, работавшими в секретных ядерных проектах. Среди его друзей были физики-ядерщики, в том числе Лев Ландау, добившийся для группы Ромма разрешения снимать в лаборатории все еще секретного циклотрона. Ромм даже пригласил для участия в съемках студентов МФТИ для воссоздания на экране атмосферы их компаний и их оптимистическую веру в способность науки преобразить жизнь людей. «Девять дней одного года» стал первым фильмом, в центре которого оказались чувства и мысли послесталинского поколения интеллигентов. Двое молодых и блестящих интеллектуалов, в исполнении Алексея Баталова и Иннокентия Смоктуновского, ввели зрителя в храм науки. Действия в фильме было немного, зато было много размышлений, поразительных монологов «по душам» и диалогов о самых острых проблемах, таких как атомная бомба, гонка вооружений, бюрократия, гуманизм и эволюция человечества. Ученые Ромма стали микрокосмом гуманного общества. Они теоретизировали, страдали от любви и ревности, проявляли мужество и, в первую очередь, оставались честны и искренне верили в то, что делают. Власти хотели запретить картину по многим причинам, в немалой степени и потому, что в ней впервые прозвучало общественное обсуждение последствий атомной радиации. Спасло фильм вмешательство Аджубея. Он напрямую обратился к Хрущеву, а ведущий обозреватель «Известий» Анатолий Аграновский опубликовал статью, восхваляющую «Девять дней». Несмотря на противостояние цензуры и чиновников, фильм вышел на широкий экран в 1962 году, и его посмотрели двадцать четыре миллиона зрителей[536].

В 1961 году режиссер молодого поколения Марлен Хуциев решил создать свой коллективный кинопортрет – на этот раз московских студентов[537]. Как и Ромм, Хуциев верил в революцию, ленинизм и интернационализм. Как многие шестидесятники, он родился и рос на московском Арбате. Его семья старых большевиков была уничтожена в годы сталинских репрессий. Идею своего фильма Хуциев позаимствовал у снятого в 1924 году и ставшего классикой киноавангарда экспериментального документального фильма «Кино-глаз» режиссера Дзиги Вертова (Давида Кауфмана). Хуциев и его группа следовали с кинокамерой за двумя двадцатилетними героями Сергеем и Аней по улицам Москвы – в гости к друзьям, на различные культурные мероприятия – одним словом, показывали менявшуюся столицу глазами этих молодых людей. Стремясь к документальной подлинности, Хуциев пригласил в качестве соавтора сценария студента ВГИКа Геннадия Шпаликова, которому самому было едва за двадцать и который был завсегдатаем московских дружеских компаний[538]. Молодые московские интеллигенты и художники показаны в фильме с той же симпатией, с какой они представали в романах Аксенова. Среди самых ярких сцен фильма была первомайская демонстрация 1961 года, на которой воодушевленные студенты с восторгом праздновали недавний полет в космос Юрия Гагарина. В то же время в фильме есть сцена вечеринки, где собираются молодые москвичи – умные, ироничные, ничего не принимающие на веру, – живой пример дружеских компаний оттепели. В этом эпизоде играл будущий классик советского кино Андрей Тарковский. Главный герой картины, двадцатилетний Сергей, потерявший отца на войне, вырос с матерью и ощущает неуверенность в поиске смысла жизни. Однажды отец приходит к нему во сне, и Сергей, мучимый сомнениями, просит у него совета. Отец, однако, исчезает, так ничего и не сказав сыну в ответ. Ответ самого Хуциева заключался в названии фильма – «Застава Ильича», взывающего к революционному происхождению советской власти. Фильм Хуциева возвращает к памяти время, когда в партии еще бурлили споры о будущем социализма, а государство не было захвачено Сталиным и его бюрократами. Хуциев, как и многие другие «дети Живаго», по-прежнему считали большевиков законными наследниками Русской революции и романтизировали ранние годы коммунистического режима[539].

Кульминация фильма – поэтические чтения в Политехническом музее в центре Москвы, неподалеку от здания КГБ на Лубянке. Камера запечатлела сияющие студенческие лица в переполненном зале, молодежь слушает своих любимых поэтов: Евтушенко, Вознесенского, Окуджаву, Ахмадулину, Слуцкого[540]. Смысл, который Хуциев вкладывал в свой фильм, был прост: посмотрите, сколько у нас молодых, умных людей с гражданским сознанием и чувством личного достоинства! Эти люди – будущее России. Стихи в Политехническом музее внимательно слушали те же молодые люди, которые с таким воодушевлением шли в первомайской демонстрации по Красной площади. Это были молодые профессионалы, романтики, оптимисты и идеалисты. Они только что вкусили плоды познания, но уже научились думать самостоятельно. Они говорили языком Хемингуэя, но верили в «заветы» Ленина и в революционные ценности.

ШАГАЮЩИЕ НЕ В НОГУ

Жизненно важным для возрождения интеллигенции было обретение ею публичного культурного пространства. В то же время все больше молодых интеллигентов понимали, что любая публичная деятельность в стране, где все контролируется партией и принадлежит государству, влечет за собой компромисс с властями и, как результат, утрату независимости. Полные решимости не дать государственной цензуре и партийной культурной политике ограничивать их творчество и свободу самовыражения, некоторые обратились к тайным, неподцензурным формам творчества. В период между 1959 и 1962 годами появилась новаторская общественная инициатива, получившая название «самиздат». Автором термина был поэт Николай Глазков. Уже к 1960 году самиздат стал быстро расширяющимся культурным движением, неподконтрольным государству и бросающим вызов официальной культуре[541].

Возник самиздат в среде молодых москвичей, увлекавшихся поэзией и передавших стихи друг другу у памятника Маяковскому. По словам одного из завсегдатаев таких встреч, «“Маяковка” стала тем кристалликом, который, будучи брошенным в раствор, вызывает процесс кристаллизации. Люди там знакомились, находили друг друга, создавалось какое-то ядро»[542]. Из клуба под открытым небом они перемещались в частные квартиры, некоторые из которых превратились в места встреч для поклонников андеграунда. Наталья Горбаневская, поэт и в будущем редактор первого самиздатовского правозащитного журнала «Хроника текущих событий», в то время входила в кружок, насчитывавший около пятидесяти человек. Обычно все они рассаживались на полу и безостановочно читали стихи. Из Ленинграда читать свои стихи в этом кружке приезжал Иосиф Бродский. «Никаких организованных поэтических вечеров не было, – вспоминала Горбаневская, – это была скорее обычная повседневная жизнь. Люди пили, говорили, причем не только о литературе, но и об истории, философии,