Яков Минченков - Воспоминания о передвижниках

   Рубинштейн Антон Григорьевич (1829--1894) -- великий русский пианист, выдающийся композитор, дирижер и музыкально-общественный деятель.

   Картина Н. А. Касаткина "Углекопы. Смена" (1895) находится в Государственной Третьяковской галерее.

   Картина К. А. Савицкого "Ремонтные работы на железной дороге" (1874) и Н. А. Ярошенко "Кочегар" (1878) находятся в Государственной Третьяковской галерее.

   Менцель Адольф (1815--1905) -- выдающийся немецкий художник-реалист. Упоминается его картина "Железопрокатный завод" (1875).

   Картина Н. А. Касаткина "Шутка" (1892) находится в Государственной Третьяковской галерее, "Трамвай пришел" (1894)--в Ивановском областном краеведческом музее, "Дагомейки в Зоологическом саду" (1903) -- в частном собрании в Киеве.

   Училище Фидлера -- реальное училище в Москве, помещалось в доме И. И. Фидлера (директор училища). В 1905 г. являлось одним из центров агитационно-массовой работы РСДРП, было местом бесед, митингов, заседаний Московского комитета большевиков, здесь помещался совет боевых дружин. Разгром училища царскими войсками послужил одним из эпизодов, давших толчок к началу Декабрьского вооруженного восстания 1905 г. в Москве. Версия о роли провокации в "фидлеровском деле", приводимая Я. Д. Минченковым, не подтверждается историческими документами.

   В картинах у него появились дамы в кринолинах, подобно сомовским. -- Сомов Константин Андреевич (1869--1939) -- один из ведущих художников круга "Мира искусства", мотивы многих своих произведений черпал из придворного быта XVIII века.

   Картина Н. А. Касаткина "Жена заводского рабочего" (1901) находится в Одесской художественной галерее.

   Сегантини Джованни (1858--1899) -- итальянский художник, жанрист и пейзажист.

Репин Илья Ефимович

   Он ушел от нас тихо, незаметно, в чужой стране, вне круга товарищей-передвижников и своих поклонников.

   Пограничная черта, отделявшая Страну Советов от Финляндии, положила грань между советской общественностью и Репиным, творцом "Грозного", "Крестного хода", "Бурлаков" и целой галереи портретов.

   Он заканчивал свой долгий путь в тяжелых материальных условиях, в одиночестве.

   Немного писем пришлось получить от него в последние годы, и в каждом письме чувствовался все больший и больший упадок сил великого старика.

   Он прощался в письмах со всеми каждый год, и все еще жил. Жил как бы ни для кого.

   Я стараюсь воскресить перед собой образ Репина, великого реалиста в живописи, как я его понимаю -- во всей правде, со всеми его противоречиями и непоследовательностью в жизни.

   В его натуре я видел поразительную двойственность. Он казался мне то гением в творчестве, борцом с сильной волей, преодолевающим на своем пути всякие жизненные трудности, громким эхом, откликающимися на все общественные переживания, служителем доподлинной красоты, -- то, наоборот, в моей памяти всплывают черточки малого, не обладающего волей человека, не разбирающегося в простых явлениях жизни, и мастера без четкого мерила в области искусства. Напряженно старался я разгадать, кто он есть, старался понять его в единстве, но передо мной всегда вырастали две фигуры -- одна великая, как Гоголь, и другая маленькая, как тот же Гоголь времен его "Переписки с друзьями" и сожжения своих рукописей.

   О черточках, выражающих малого человека, не было бы необходимости говорить, они не представляли бы никакого значения, если бы не принадлежали такой величине в искусстве, как Репин, и потому всегда хотелось найти им объяснение, найти оправдание репинских противоречий, помня о громадной его роли в искусстве и о том наследии, которое он нам оставил.

   При канонизации святых в римской церкви против кардиналов, излагающих благочестивые подвиги кандидата в святые, выступает "сатана", обрисовывающий его греховность; я беру на себя смело совместить эти две роли, не опасаясь того, какая чаша весов перевесит в оценке Репина. Суд над ним произнесен общественностью и уже санкционирован историей.

   В воспоминаниях о Репине я начну со своего юношеского возраста и последую до жизненного предела великого художника.

   Кто из нас не помнит, как в дни нашей юности мы преклонялись перед именем Ренина? Мы нетерпеливо ждали его новых произведений и с трепетным чувством спешили на выставку, где они впервые появлялись. Изучали каждый мазок на его картине, самый холст, называвшийся репинским, и казалось, что иначе, сильнее, чем Репин, нельзя и трактовать натуру, не говоря уже об образах в его картинах. Они казались жизненнее самой жизни, столько было в них правды и силы.

   Мне долго не удавалось увидеть Репина, и я представлял его по внешности таким же могучим великаном, как и по духу, способным вызвать какой угодно образ, заставить заговорить холст.

   Впервые увидел я Репина в Петербурге, когда вступил в заведование передвижной выставкой в 1898 году. Была выставочная страда. В Петербург съехались передвижники и устраивали выставку в помещении Общества поощрения художеств. Среди суеты слышу слова: "Репин, Репин...".

   В зал быстро вошел... но не великан, а небольшого роста сухощавый человек. Волосы довольно длинные, слегка вьющиеся, небольшая острая бородка. На лице постоянная улыбка. Манеры особенные, не такие, как у других. Быстрая походка, повороты живые и изящные. Во всем какая-то застенчивая скромность и в то же время маленькая рисовка баловня судьбы. Так вот он, Репин! Ясно разобраться во впечатлении от него я тогда не мог и был лишь в слепом восторге от своего кумира.

   Меня представили ему, я почувствовал пожатие тонкой, почти детской руки и услышал приветливые слова. С первых же дней я встретил с его стороны самое доброжелательное к себе отношение.

   Было видно, что к Репину относились с особым чувством признания его таланта не только товарищи-художники, но и рабочие, устраивавшие выставку. Чувствовалось необыкновенное обаяние огромного таланта или гения, как иные называли Репина.

   Признание его простиралось и за пределы России. Его давно уже знали повсюду.

   Был такой случай. В Петербурге работал приехавший из Италии художник. Однажды он ужинал в ресторане Донона, а в соседнем зале шел товарищеский обед передвижников, на который никто из посторонних не допускался.

   Узнав, что на обеде присутствует Репин, итальянец попросил разрешения повидать Илью Ефимовича. И вот произошла такая сцена: в зал вбегает итальянец и бросается на колени перед Репиным со словами: "Наконец я могу преклониться перед великим русским маэстро, о котором мечтал еще в Италии! Я счастлив, что целую руки гения!" Смущенный Репин поспешил поднять и усадить рядом с собой экспансивного итальянца.