Владислав Гравишкис - В семнадцать мальчишеских лет

После чая Якуба заспешил. Натягивая глубже картуз на крупную голову, сказал:

— Скоро не ждите. Лютуют у нас до крайностев. Того и гляди, сам попадешь к политикам.

— Ничего-ничего, все обойдется, — благодарно говорила Екатерина Аникеевна, засовывая в карман Якубе деньги.

— Не надо, — возражал больше для вида Якуба, а сам потихоньку пятился к двери.

Что поделаешь, мать отрывала от семьи последнее, не жалела. Иначе как узнаешь о Витеньке?

Из горницы вышел Федор Андреевич. Пристально посмотрел на жену, угрюмо спросил:

— А этому ворону что здесь надо?

— Привет от сыночка передал, — виновато вымолвила Екатерина Аникеевна, поправляя платок.

— Бьют?

— Да нет вроде…

— А я тебе говорю — бьют! Дожили на старости лет до радости. Одного белые порют, другой против красных идет. Эх, жизнь! — повернулся и, ссутулясь, ушел в горницу.

Екатерина Аникеевна вернулась на кухню, крадучись развернула записку.

«Здравствуйте, мама, папа, Федя, Толя и все знакомые, — беззвучно шевелила пересохшими от волнения губами мать. — Шлю вам свое сердечное спасибо за все заботы, но вместе с тем хочется вас и поругать за то, что вы, не имея мужества, лишнего беспокоитесь».

— Господи, — вздохнула Екатерина Аникеевна.

Читая коротенькие записки сына, она будто слышала его ломкий голос, видела большие сияющие глаза — как в тот раз, когда он вернулся с митинга, на котором выступал Виталий Ковшов.

Краем платка смахнула слезу, стала читать дальше:

«Когда мне сообщают о том, что вы целые сутки стоите возле тюрьмы, изливая потоки слез, то вы меня же этим только расстраиваете…

Ведь поймите, наконец, дело сделано, — следовательно, его не поправишь… Утешение я могу вам дать то лишь, что все, что взвалилось или взвалится на мои плечи, будь то даже смерть, я переношу и перенесу бодро, с полным сознанием долга. По моему мнению, мне может быть лишь два приговора: каторга или, что я все же не жду, расстрел. Как к тому, так и к другому отношусь хладнокровно, ибо чувствую себя правым перед своей совестью, а это ведь самое главное. Безумству храбрых пою я славу!»

— Дорогой мой сыночек, родной мой, и в кого ты такой? — прошептала мать.

Сердце стучало глухо и больно, казалось, сжали его в тисках. Сердце-вещун будто говорило, что это письмо от Виктора последнее. Раньше он писал иначе: заботился о других, просил передачи для товарищей. А эта, седьмая записка, как она непохожа на другие.

Спрятав бумажку, мать беззвучно разрыдалась. О записках в семье никто не знал — ни дети, ни муж.

«Вы жертвою пали…»

Светлое, умытое росами утро. Пробиваясь из-за дальних лесов, заря золотила тюремные стекла, крыши домов. Отблески ее ложились на измученные лица арестованных, на острия штыков конвойных — чешских и русских солдат. Вот-вот брызнут из-за гор ослепительные лучи, выкатится огненный шар, разгонит хлопья тумана и в полную силу засверкает над тихой, еще в утренней дреме землей.

Прохлада овеяла лицо, освежила разбитое тело.

Виктор заложил назад руки, и пожилой солдат скрутил их проволокой, другим концом ее опоясал стоящего рядом Белоусова.

Из камер по одному, по двое выводили на тюремный двор и строили в колонну людей, связанных попарно, всех еще раз перевязали проволокой…

Надежды на побег померкли. В суровом молчании шагали арестованные. Шли мимо густого ельника, туда, где когда-то рыли шурфы в поисках железной руды.

Парное дыхание земли кружило голову, смоляной воздух веял в лицо. Из-за кустов показался бугор вывороченной свежей земли, широкий ров.

И все это — черный бугор земли, серые фигуры солдат — казалось неестественным в такое изумительное, чистое утро. Казалось, сейчас вот-вот должно случиться чудо: падут тугие путы, опустятся нацеленные в грудь дула винтовок…

Суетливый фельдфебель прокаркал команду, арестованных поставили на краю рва, напротив выстроились солдаты. Из-за рядов выкатился с крестом в руках поп, которого прежде никто не заметил.

— Прикажи, отче, развязать руки, в рай-то поодиночке будут пускать, — раздался насмешливый голос Ивана Васильевича.

— Молчи, еретик! — огрызнулся поп, нацеливаясь крестом на осужденных.

— Крестом и пулями казните! — опять раздался над толпой голос Теплоухова. — Отойди, отче, не заслоняй солнце.

— Молчать! — раскатился над головами окрик, но он потонул в сильных звуках закипающей песни. Ее начали почти все одновременно, не сговариваясь.

«Вы жертвою пали…» — поплыли суровые и мужественные слова над густым ельником.

Вскинуты к плечу винтовки. А песня плывет, нарастает грозной силой.

Испуганно крестясь, шарахнулся в сторону поп.

— Пли! — скомандовал прапорщик.

— Прощайте, товарищи! — звонко и чисто выкрикнул Виктор и пошатнулся.

Упал, увлекая за собой Виктора, Григорий. Собрав последние силы, Виктор, напрягая голос, крикнул:

— Наши отомстят!..

К нему подскочил прапорщик, взмахнул обнаженной шашкой…

В городском саду, куда перенесен прах погибших подпольщиков, стоит на могиле мраморный обелиск. Стелется по обелиску металлическая лента, горят на ней под красной звездой имена тех, кто на заре рождения первого в мире социалистического государства отдал свои жизни в борьбе за правое дело.

Улица, где жил Виктор Гепп, носит его имя. Перед домом — цветы. Пусть всегда напоминают они о светлой и мужественной жизни, отданной за революцию, за наше счастье.

Николай Верзаков

ГОРЯЧАЯ ПУЛЯ, ЛЕТИ

В музее

В краеведческом музее я наткнулся на фотографию времен гражданской войны. Желнин, Ипатов, Крутолапов, опять Желнин и Ипатов… Фамилии ни о чем не говорили. Но прошел и почувствовал беспокойство. Вернулся. Стою, всматриваюсь — обыкновенные красноармейцы. Перед бородатым Ипатовым на корточках Ипатов-меньший, на коленях — винтовка. Из-под папахи округло, по-детски, глядят глаза, рот полуоткрыт…

Образ полуребенка преследовал дорогой, виделся ночью, на другой день, через неделю. Тогда понял: покоя не будет, пока не узнаю о нем, что возможно.

Отыскались те, кто помнил Ипатовых. Ваню Ипатова не просто помнил, — воевал бок о бок с ним Павел Иванович Анаховский. Он рассказал, что знал, потом схватил за рукав:

— Пойдем к Алексееву.

Иван Семенович Алексеев, делегат III съезда комсомола, действительно много рассказал о том времени, о подполье в годы колчаковщины.