Лев Дугин - Северная столица

Рука упорно рисовала в альбоме пистолеты.

Уже несколько раз его предупреждали: на него пишут доносы; он ведет себя слишком откровенно, высказывается слишком резко – на него обратили внимание; например, в театре он расхаживал с портретом Лувеля, убийцы герцога Беррийского, подписанным: «Урок царям»; он позволяет шутку: французскую актрису госпожу Пижо именует не иначе как госпожа Жопю, а это почти антигосударственный выпад…

Что ж… он будет себя вести еще более дерзко и откровенно! Он не намерен скрывать своих убеждений. И пусть лучше правительство посадит его в крепость, пусть сошлет в Сибирь – это все же будет выход из невыносимого положения.

XIII

Ты сердце знал мое во цвете юных дней;Ты видел, как потом в волнении страстейЯ тайно изнывал, страдалец утомленный…

Ранним утром, в сопровождении двух офицеров, Пушкин подошел к известному особняку графа Остермана-Толстого – настоящей городской усадьбе, выходящей одной стороной на Английскую набережную, а другой – на Галерную улицу. Несмотря на свои богатства – поговаривали, что отделка двухсветной залы обошлась хозяину в пятьдесят тысяч рублей и во время пышных приемов он развлекает гостей сценами с медведями и орлами, – граф дворовые флигели сдавал внаем.

К одному из этих флигелей устремился Пушкин. Офицеры были его секундантами.

– Не здесь ли, – спросил он каким-то не своим, обычным, а напряженным и вкрадчивым голосом, – не здесь ли живет господин Денисевич? Мне дан адрес…

В этот ранний час молоденький армейский офицер, вышедший на крыльцо, еще не был вполне одет. Увидев полковника в форме преображенца и офицера в форме Генерального штаба, он смутился.

– Прошу вас, господа. – Он обращался к военным. – Господин Денисевич отлучился по делу и сейчас же вернется…

Все вошли в дом.

– Раздевайтесь, господа! Садитесь, господа… Гости разделись, но сесть отказались.

По тому, как они молча расхаживали, погромыхивая саблями и шпорами, они пришли не с простым визитом. Низкорослый, курчавый штатский в модном фраке, вскинув голову, разглядывал освещенное тусклой масляной лампой жилище. Нужно было ждать неприятностей…

Так и оказалось.

Вошел плотный, массивный армеец, штабс-капитан. Он тоже смутился, увидев гвардейцев.

– Вот и господин Денисевич, – воскликнул молоденький его товарищ.

– Господин Денисевич, – тотчас обратился к нему

Пушкин, но опять каким-то не своим, а вкрадчивым голосом.

– Что вам угодно, молодой человек?

– Вы прекрасно знаете, господин Денисевич, что мне угодно! – Голос вдруг зазвенел, даже сорвклся, как звучит и срывается натянутая струна.

Денисевич остановился перед ним. Вид бравого широкоплечего штабс-капитана произвел на низкорослого Пушкина особо раздражающее впечатленье. К лицу его прилила кровь, глаза широко раскрылась, так что заблестели белки, губы угрожающе выпятились.

– Вы вчера в театре, – сдерживая беиенство, сказал он, – вчера в театре, при многих посторонних, меня поучали, как школьника, как должно себя вести… – Он вынул из кармана часы на золотой цепочке. – Вы назначили в восемь часов. Вот! До восьми – еще четверть часа. Мы успеем договориться об условиях. Я привел секундантов: полковник Катенин, поручик Мансуров…

– Вчера в театре вы вели себя нехорошо, неприлично, – густым басом, солидно сказал штабс-капитан, стараясь не замечать офицеров-гвардейцев.

Смех – напряженный, срывающийся и полный бешенства – вырвался из горла Пушкина.

– О нет… – Он передохнул, будто ему не хватало воздуха. – Я не затем пришел, чтобы слушать наставления… Ваш сосед конечно же не откажется быть секундантом… – Он высоко вскинул голову. Его душа требовала отмщения.

– Но вы еще молодой человек… – Денисевич старался не замечать гвардейцев.

– Да, я не старик!

– Вчера вы кричали, вы мешали соседям, вы не давали мне слушать пьесу…

– Мы будем драться.

– А драться… Я штабс-офицер, а вы неизвестно кто…

Гвардейские офицеры громко засмеялись. Денисевич покраснел.

– Но, господа, позвольте узнать, в чем дело, – вмешался молоденький офицер.

Штабс-капитан повторил решительно:

– Я просил вас прийти, чтобы сказать, что вчера вы вели себя неприлично! – Он подкрутил ус. – А драться с вами я не намерен. – И он сделал пальцами в воздухе отрицательный жест.

– Разрешите вам заметить, – в бешенстве воскликнул Пушкин, – что и этот ваш жест пальцами в моем направлении – тоже весьма неприличен!

– Но позвольте узнать, в чем дело, господа! – повторил молоденький офицер.

– Моя фамилия весьма известная, я – Пушкин… Вам не стыдно иметь со мной дело!

И как только Пушкин назвал себя, молоденький офицер стремительно подошел к нему:

– Как! Вы…

И разыгралась сцена, которая теперь так часто происходила при встрече Пушкина с восторженными его поклонниками.

– Вы – Пушкин?.. Но позвольте представиться: Лажечников… Но, господа, позвольте мне переговорить с моим товарищем…

И, отозвав в сторону штабс-капитана, Лажечников принялся горячо объяснять ему, кто такой Пушкин, и убеждал принести извинения. Ведь это – Пушкин!

Штабс-капитан слушал, понурив голову. Ему нелегко было из-за пустяка, из-за какого-то мальчишки, ставить на карту долгую и трудную свою карьеру. Наконец он сдался.

– Господа, господа!.. – восторженно провозгласил Лажечников.

– Признаю себя виновным перед господином Пушкиным в необдуманных словах в театре… – сказал штабс-капитан с тем брезгливым выражением на лице, которое появлялось у него и тогда, когда в полку, во время пирушки, ему приходилось каламбурами и остротами смешить более богатых и знатных однополчан.

Его мундир служдки-армейца казался тусклым рядом с вышитыми золотом мундирами гвардейцев, а его лицо – топорным, простецким рядом с их холеными лицами.

– И виновным в необдуманном движении пальцами в этой комнате, – подсказал Пушкин.

Штабс-капитан некоторое время молча смотрел на него.

– Хорошо, и в необдуманном движении пальцами, – сказал он. И, вздохнув, протянул Пушкину руку.

– Я извиняю вас, – раздельно сказал Пушкин. Но руки не подал.

Гости оделись и вышли вон.

XIV

Так исчезают заблужденьяС измученной души моей,И возникают в ней виденьяПервоначальных, чистых дней.

Весной тоска усилилась. Кровь, отяжелев от тепла, разламывала тело и толчками отдавала в голову… Что делать? Как жить?..

Со своим приятелем Никитой Всеволожским он отправился к гадалке, узнать о грядущей судьбе.