Теодор Вульфович - Там, на войне

— «Нех беньдзе, нех беньдзе».

И догадался, что это — «Пусть будет… пусть будет…» Вот как хочешь, так и понимай…

Мне было всё равно где, только бы с ней быть, быть её мужчиной, её возлюбленным.

Война подходила к трёхлетней отметке. Я был уже изрядно обкатан и как-никак опалён. Но в любовных приключениях я мало что смыслил. А тут всё складывалось как бы само и по-настоящему. Несмотря на фронтовой форс и представление о себе как о вполне состоявшемся мужчине в её объятиях я был всё-таки щенок. Мой сомнительный опыт оставлял горький осадок, какое-то недочувствование, вязкий вопрос: «Зачем?..» Угнетало смущение, ощущение нечистоплотности. Как бы я ни стремился навстречу нарастающему желанию, повсеместно именуемому словом «Любовь», глубокого познания не возникало.

Тут, как из-под земли, появился посыльный:

— Комбат вызывает!

— Что?..

— Сказали: «Сразу — в штаб».

Чуть не проклял вслух всё армейское, всё фронтовое.

Про то, чего не бывает

Приказ комбата был прост и ясен, но штаб его письменно не оформлял. Никак нельзя было отправлять нас на задание в немецком обмундировании: переодетый солдат — не солдат, а лазутчик и подлежит уничтожению, да и свои могли расстрелять, обнаружив вооруженных людей во вражеской амуниции. Поэтому приказ звучал, как просьба выручить в трудную минуту: «Надо навестить наши части — мотострелковую бригаду полковника Ефимова (помните, того самого, который в боях за Волочийск собрал шестьдесят две солдатские книжки?.. Только он тогда был ещё подполковником); а также остатки тяжёлого танкового полка; от них по огибающей кривой пройти километров двадцать пять-тридцать — нет ли частей противника? — и вернуться обратно к хуторам». Заодно комбат очень просил проверить, нет ли где нашей пехоты, и если есть, то обозначить их линию обороны.

— …А то сидим здесь, как с зажмуренными глазами— стыдно! — ну, ничегошеньки не знаем о противнике. Не взыщите. Другого выхода нет… Честно говоря, за встречу с противником я не беспокоюсь — на войне как на войне, а вот встречи с нашими опасаюсь — как бы они вас не перестреляли. Отправляйте вперёд по одному и как-нибудь договаривайтесь… Все вместе на наши позиции не выходите.

Мы двинулись с первым проблеском рассвета.

Марыся стояла у дверей хаты и ладонями прижимала концы головного платка к щекам. Смотрела во тьму, как в проран, словно искала в предрассветном сумраке знамения, подсказки… Проходя мимо, я задержался на секунду и заглянул в её лицо — она ладонью коснулась моего плеча и провела по всей руке до самых кончиков пальцев…

Нет нужды пересказывать как мы успели к десяти утра уже обойти все наши намеченные части. У полковника Андрея Илларионовича Ефимова нас ещё и накормили, да не чем попало, а по-царски: каждому кусок жареного мяса— повар назвал это бифштексами! Да ещё с вчерашней гречневой кашей, да со шкварками (правда, шкварки достались не всем, только командиру и его заместителю), да со сладким чаем, да с печеньем. Это были каменец-подольские запасы. Ефимов помнил, как его тогда перед Волочийском разведчики встретили, обогрели, накормили… Я поздравил его: за освобождение Каменец-Подольска ему в приказе Верховного сразу полковника присвоили. А позднее и Героя Советского Союза! Но о противнике он ровным счётом ничего не знал. Просил на обратном пути по возможности заглянуть… В тяжелом танковом полку, по соседству с хозяйством Ефимова, оказался всего один танк «ИС», остальные тащились где-то позади. Нам показали две отметины на броне машины, радостно сообщили, что немецкий снаряд нашего тяжёлого танка не берёт, и не по инструкции, а на самом деле, во встречном бою… А вражеские три машины, причем одна из них «тигр», понуро стояли на поле, подбитые навсегда. Похвастались и ладно — это было хорошее, правильное бахвальство… Танкисты по очереди бегали смотреть на разведчиков, одетых во всё немецкое, и подыхали со смеху. Но и они ничего о противнике сообщить не смогли. Не знали. Проводили до открытых полей — нам было туда… Оставалось взять ноги в руки и шагать, шагать по огибающей кривой, по дорогам и без дорог, пока… пока не стрясётся что-нибудь непредвиденное. А оно всегда случается, если не увиливать, не отсиживаться: на войне да не найти врага?! Только самый ушлый да изворотливый может умудриться, и то навряд ли… Мы шли, искали, не ленились, а неприятеля не было. Ну, ни следов, ни намёка. Правда, один раз на дальних высотках замаячили какие-то букашки, но нам туда было не по пути — мы их только отметили на карте, как малочисленного предположительного противника.

Идём дальше… До одури. До отупения… Одно хорошо: грязь подсохла… или её здесь и не было вовсе?..

«… Всё-таки форма одежды влияет… Поведение, игра характера… Уж не знаю, как моя офицерская, а на ребят заметно давануло… Они в чём-то стали смахивать на настоящую фрицевню, более однородные… Вот посмотреть бы на них в бою — наверняка бы изменились… Нет, лучше не надо… Каждый разведчик — индивидуальность: упрямо гнёт своё в походке, в форсе, в субординации, в манере ведения боя… А тут как-то уравнялись, стали на удивление послушны. Никаких выбрыков… А ведь больше половины не мои — из роты… Вот тебе и одежда. Трюк! — ШМУТЬЁ ОПРЕДЕЛЯЕТ СОЗНАНИЕ!»

Вторая половина дня превратилась в растянутые сумерки, угнетала тяжелой пасмурностью. Мы не встретили ни единой человеческой души, ни одной хотя бы коровы, ни лошадёнки — как вымерла эта часть планеты к западу от Каменец-Подольска. Будто война утекла отсюда в какую-то совсем другую сторону… Растворилась… Намаялись до полного изнеможения, и плевать нам стало уже на своих, на чужих и на всех вместе взятых. Впереди на карте было обозначено село. Наконец-то! Чтобы его увидеть, предстояло перевалить через небольшой бугор, а там, может, и наша пехота обнаружится… Только-только стали выходить на вершинку, уже и крыши хатёнок повысовывались, замаячили… Разом, все как один замерли и плюхнулись на землю. Село было переполнено гомоном, суетой и немецкими солдатами — они, видно, только что туда вошли, ещё толком не огляделись. Стал рассматривать их в бинокль. На что уж мои разведчики были в затрапезе и унынии, но немецкие герои оказались ничуть не лучше: расхристанные, измордованные, по всему видно даже охранение выставить не успели, сгрудились у колодцев— кто пил воду, кто умывался, другие, вовсе обессилевшие, подпирали стены хат или сидели прямо на сырой земле, а кто-то валялся ничком на крыльце дома. Какой-то фельдфебель начал собирать наряд, покрикивал, вроде как пытался выставить охранение, но было видно, как солдаты увиливают, расползаются— значит, это не единое, пусть и потрёпанное подразделение, а мешанина из остатков разных частей.