Герман Герстнер - Братья Гримм

Положение братьев Гримм решительно изменилось, когда 7 июня 1840 года умер Фридрих Вильгельм III. Трон унаследовал его сын Фридрих Вильгельм IV. Народ обращал к нему свои надежды, когда он еще был наследным принцем. Он слыл представителем свободолюбивого направления: признавал за прессой большую свободу действий, приблизил к себе крупных ученых, поэтов и художников.

Новый король в первые же дни после вступления на престол тепло высказался о братьях Гримм.

И вот теперь Беттина и Савиньи могли воспользоваться своим влиянием при дворе, чтобы добиться приглашения. Содействие оказывал и Александр фон Гумбольдт, к мнению которого при дворе прислушивались. Он выступил за то, чтобы братьям Гримм «после стольких незаслуженных страданий и такого длительного и оскорбительного пренебрежения было наконец предложено место, освобождавшее их от жизненных хлопот». О возможности приглашения братьев в Берлин писали и некоторые газеты и тем самым принесли им скорее вред, чем пользу. Дело в том, что об этом узнал ганноверский король, который пришел в ярость и начал плести интриги, чтобы воспрепятствовать приглашению братьев в Берлин. Из прусской столицы дошли слухи, что новому королю трудно принять решение, так как он должен считаться с ганноверскими родственниками. Гумбольдт вторично направил королю памятную записку, в ней он еще раз высказался за приглашение в Берлин братьев Гримм и других ученых из «геттингенской семерки».

И Фридрих Вильгельм IV, «романтик на троне», не поддался влиянию ганноверских родственников. Недавно коронованный король, освободивший из тюрем членов студенческих союзов, вернувший профессорскую кафедру изгнанному Эрнсту Морицу Арндту, дал свое согласие. В это время Эйххорн, с которым Якоб лично познакомился еще во время своего пребывания в Париже, стал министром по делам образования и культов. И вот новый министр в письме от 2 ноября 1840 года Якобу Гримму смог сообщить приятную весть: «Его величество король, мой всемилостивейший государь, на протяжении многих лет высоко оценивая большие писательские успехи Ваши и Вашего брата в области исследования немецкого языка, художественной литературы и истории, а потому высочайше выразили желание, чтобы Вы вместе с Вашим братом получили возможность без излишних хлопот, опираясь на помощь и содействие столицы, решить огромную и весьма трудную задачу разработки полного критического словаря немецкого языка».

Далее Эйххорн предлагал братьям Гримм продолжить свои исследования и в особенности работу над «Словарем немецкого языка» в необходимых для этого условиях. При первой же возможности они будут формально зачислены в штат университета или института, ведущего научные исследования, пока же свободных мест нет.

Предложения Эйххорна были для братьев выгодными и почетными. У братьев, во что бы то ни стало желавших и впредь оставаться вместе, фактически не было выбора и другой возможности обеспечить жизнь на долгие годы. Переезд в Берлин решал вопрос их совместной работы наилучшим образом. Ничто не будет отвлекать их от исследовательской работы. Получив право читать лекции в университете, они тем самым восстанавливали и свою профессорскую честь. В Геттингене их объявили недостойными личностями и запретили впредь выступать перед академической молодежью, здесь они могли читать лекции перед широкой аудиторией Берлинского университета.

На это предложение Якоб ответил так: «С благодарностью и радостной уверенностью в будущем мы следуем зову короля, на которого далеко за пределами Пруссии с надеждой взирают все немцы», — добавляя, что у них с братом нет других помыслов, кроме как продолжить и завершить совместные труды по изучению языка и истории.

Несмотря на беспокойство этих недель и явно «чемоданное» настроение, они по-прежнему много работали. Вильгельм подбирал новые материалы из трудов германиста Гёдеке для следующего издания «Сказок». Якоб размышлял над проблемами грамматики и надеялся в эту зиму подготовить третий том «Судебных приговоров» в дополнение к двум первым томам. Кроме того, братья продолжали разбирать поступавшие карточки и пополнять ими картотеку для «Словаря».

Опять возник вопрос, где жить и как организовать переезд. В декабре 1840 года Якоб отправляется в Берлин подыскать подходящую квартиру. Ему хотелось решить этот вопрос еще до рождественских праздников. Вильгельм с женой полностью доверяли Якобу как старшему в семье — он найдет именно то, что надо для ведения хозяйства.

Якоб прибыл в Берлин рано. После утомительной поездки ломило в суставах. Было еще темно и по-зимнему холодно. Тут же около почты он нанял кучера, чтобы доехать до дома семьи барона Мойзебаха на Карлштрассе. С этой семьей он был давно знаком. Мойзебах занимал высокий чиновничий пост в Берлине — председатель Рейнской кассационной палаты, был страстным библиофилом — его библиотека, в которой находились редкие издания немецкой литературы XVIи XVIIвеков, представляла собой настоящий клад. Его дружба с братьями Гримм основывалась на родстве интересов. Якоб, отыскивая нужный номер дома, надеялся, что вскоре сможет согреться и отдохнуть в уютной, теплой комнате. Но в темноте, при скупом уличном освещении отыскать этот дом оказалось не так просто. Наконец с помощью ночного сторожа удалось найти нужный номер — 36. Из экипажа выгрузили вещи, и Якоб, замерзая от холода, остался стоять с багажом перед воротами дома. Несмотря на столь ранний час, он все же решился позвонить — никакого ответа. Во всем доме никаких признаков жизни. В окнах по-прежнему темно. Вокруг такая тишина, какую вряд ли теперь можно представить в городе с миллионным населением. И маленький человек с саквояжем, который в течение получаса дергает за ручку звонка, пытаясь разбудить хоть одну живую душу в доме.

Наконец после долгого ожидания из нижнего, расположенного почти на земле окна Якоб услышал недовольный голос: «В чем дело?» Якоб спросил, здесь ли проживает господин председатель Мойзебах. Двери дома открыли и впустили раннего гостя. Якоб поднялся на третий этаж, где вновь оказался перед дверью и вновь пришлось звонить. И все повторилось. Ни одного движения! Ему ничего не оставалось, как дожидаться здесь, на лестнице. Когда наконец на втором этаже мелькнул свет, Якоб обратился туда. Какой-то человек открыл дверь и сказал, что, как он полагает, госпожа Мойзебах дома, но она, по-видимому, одна в квартире, и у нее такой здоровый сон, что господину Гримму придется подождать, пока придет служанка. Приветливый человек, сообщивший все это, пригласил гостя к себе, приготовил кофе и предложил свежую столичную газету. Конечно, это был далеко не тот прием, какой устраивают сегодня для именитых персон — с прессой, цветами и фотовспышками.