Эл Дженнингс - Сквозь тьму с О. Генри

А потом принялся выспрашивать меня про Сэди, почему она не дала ему знать, что ей плохо. Я выложила ему про все наши мучения. Он сказал лишь: «Господи, Сью, вот, возьми, купи себе еды».

Он дал мне пять долларов, и мы с Мэйм заплатили за комнату, а на остальное харчевались — прошла уже целая неделя. Больше я Боба не видала. Он страшно переживал.

Сью говорила резко, отрывисто, но Портер больше не обращал на её слова ни малейшего внимания. Внезапно он поднялся, подошёл к маленькому столику и вернулся обратно с книжкой в руках. Это был роман «Короли и капуста».

— Прочтите это на досуге и скажите мне потом, что вы думаете.

Ужин окончился. Портеру, похоже, не терпелось избавиться от всех нас. Барышни с готовностью удалились. Та, что была поменьше ростом, с сожалением окинула взглядом хлеб и мясо, оставшиеся на столе:

— Ой, сколько у вас осталось на завтрак!..

Я схватил какую-то бумажку, лежащую на стуле, завернул в неё остатки еды.

— Возьмите с собой.

Сью смутилась.

— Мэйм! Побойся Бога, какие у тебя руки загребущие!

Но Мэйм лишь смеялась.

— Никогда не знаешь, когда настанет чёрный день!

Портер был занят. Он, кажется, даже не заметил, что они ушли. Сюжет захватил его и не отпускал. Он уже чувствовал аромат резеды.

Сью передала свою историю Чародею. Он провёл её через тончайшую мастерскую своего ума, и в мир вышел щемящий реализм «Комнаты на чердаке».

Глава XXIX

Если Портеру, как никому до него, удалось уловить Голос Большого Города, если он проник в вены, ведущие к самому сердцу этого города — то это потому, что он, как одержимый жаждой золота старатель, беспрестанно вонзал свою кирку в асфальт. Он копал на улицах и в ресторанах Манхэттена. Он пронзил неподатливый гранит его материализма и обнаружил таящийся в его глубинах клад любви и поэзии.

Сквозь слой обыденности его глазам представало сочное золото юмора и грусти. Нью-Йорк был его прииском. Но удача Портера подкреплялась железной целеустремлённостью, а не приходила по воле слепого случая. Ни один писатель никогда не работал с такой тщательностью и настойчивостью, как О. Генри. Он был из породы неустанных исследователей.

Обычные люди приобретают профессию или ремесло, которое их кормит, а свободное время отдают тому, что нравится их душе. Для О. Генри же работа была его жизнью. Хобби и работа составляли единое неделимое целое.

Он не мог не наблюдать, не подмечать и не складывать затем увиденное в сокровищницу своего ума, как негатив не может не запечатлевать на себе картинку, когда на него падает луч света. Склад ума Портера был таков, что он сам выбирал жизненную историю и претворял её в рассказ.

Иногда он натыкался на уже готовую россыпь самородков, вроде истории, что рассказала Сью. Иногда же это был лишь проблеск золотой жилы. Во всяком случае, он редко не привносил в историю что-то своё.

Он много раз промывал породу, прежде чем из неё появлялось на свет чистое золото. То, что кому-то другому показалось бы лишь мелкими невзрачными камешками, виделось ему блестящими золотыми зёрнами. Так случилось и с алебардистом из «Маленького замка на Рейне».

— Я хочу познакомить вас с пильзенским пивом, — сказал он мне как-то вечером, когда мы начали свой обычный обход. — Уверяю — оно понравится вам больше, чем ваш кофе — такой густой, что способен останавить даже бандитскую пулю.

Мы отправились в немецкий ресторанчик на Бродвее и заняли столик у входа. В одном из своих рассказов О. Генри говорит: «Верх амбиций рядового нью-йоркца состоит в том, чтобы пожать руку шефу итальянской таверны или получить милостивый кивок от главного официанта какого-нибудь бродвейского питейного заведения». Сам он зачастую удостаивался и того, и другого.

Пиво оказалось отменным. Однако наибольший мой интерес вызвало не оно, а смехотворная фигура, расположившаяся у подножия ступенек, ведущих в ресторан. Человек был одет, словно старинный алебардист. Я не мог оторвать от него глаз. У него были самые бегающие глазки и самые хилые руки, какие я когда-либо видел. Контраст с его внушительной бронёй был впечатляющий.

— Взгляните-ка на этого доходягу, Билл! Ну и воитель!

Пальцы у «воителя» были жёлтыми от никотина.

Портер взглянул на него, откинулся на стуле и прикончил своё пиво в молчании.

— Интересная история.

Вот и всё, что он промолвил. Мы ушли домой рано — совершенно трезвые.

Когда с нами приключалось нечто подобное, мы обычно сидели у Билла в номере и беседовали часов до двух ночи. Однако сегодня этого не случилось.

— Полковник, похоже, вы сегодня устали больше обычного, — сказал он. — Да и я, пожалуй, отправлюсь спать.

Когда речь Портера становилась чересчур вежливой и формальной, это был верный признак того, что его ум занят какой-то идеей. Раздражало это меня без меры. Не раз я порывался уйти и никогда больше с ним не встречаться. Однако я понимал, что сам Портер не сознаёт своей внезапной холодности. Он как бы отстранялся от всех, потому что владевшая им мысль возводила вокруг него барьер. Он мог думать только о своём рассказе и больше ни о чём.

Мы договорились встретиться около полудня на следующий день. Я решил не навязываться, разве что он сам вспомнит о нашем договоре. Примерно в десять минут первого он позвонил мне.

— Что это вы опаздываете? — сказал он. — Я жду!

Войдя в его комнату, я увидел, что большой рабочий стол завален листами. Клочки бумаги, исписанные его размашистым почерком, устилали также весь пол.

— Когда я продам эту вещь, то поделюсь выручкой с вами.

Портер подхватил со стола большую кипу бумаг.

— Почему?

— Потому что это вы подали мне идею рассказа.

— Вы имеете в виду того прокуренного хиляка в доспехах?

— Да. Я только что закончил.

Он прочитал мне рассказ. От броненосного вояки в нём остался лишь намёк. Сам бравый алебардист не узнал бы себя в том драгоценном камне, в который его превратил гений Портера. Вся новелла, такая, какой её можно прочитать и сейчас, была написана за несколько часов в период между полуночью и полднем. А Портер, тем не менее, выглядел так, будто всю ночь сладко спал и славно отдохнул!

— И всегда у вас так — вдохновитесь в один миг и выдаёте рассказ без всяких мук творчества?

Портер открыл ящик стола.

— Взгляните-ка сюда. — Ящик был плотно забит листами бумаги, исписанными его размашистым почерком. — Иногда рассказ не идёт. Тогда я даю ему отлежаться до более подходящего момента. Здесь у меня масса неоконченных текстов — лежат, дожидаются своего часа. Нет, я не «выдаю» рассказов. Я всегда продумываю их и очень редко начинаю писать, не закончив их предварительно у себя в голове. А после этого записать текст уже нетрудно.