Степан Бардин - И штатские надели шинели

Я подал знак Зильберману. Скомандовав бойцам "смирно!", он подбежал к нам и стал докладывать генералу. Но тот прервал лейтенанта на полуслове, приказал привести себя в порядок и только потом доложить. Когда же Зильберман вновь стал докладывать, то так разволновался, что из его слов трудно было понять, что именно сооружает взвод.

- Вы не командир, а мокрая курица, - сердито заметил генерал. - Вы что, не знаете воинского устава?.. Что делали до войны?

Лейтенант ответил, что работал в газете "Скороходовский рабочий".

- Плохо, товарищ бывший газетчик... Идите!

Досталось и мне:

- Слабо воспитываете командный состав. Не знают самого элементарного...

Вернулись мы в штаб дивизии уже в сумерки, усталые и голодные. Комдив встретил нас вопросительным взглядом: "Мол, как?"

- Позиция хороша для обороны, - заметил член Военного совета. - Нам же теперь не обороняться надо, а наступать. Так что кое-что придется переделать. Но об этом потом. Сейчас неплохо бы отдохнуть и перекусить.

- Обед уже на столе, товарищ генерал, прошу, - пригласил Введенский...

В политотделе меня сразу обступили. Всех интересовало: зачем приезжал член Военного совета? Ничего определенного я своим товарищам сообщить не мог, да и не имел права, хотя, признаться, с удовольствием передал бы слово в слово замечание генерала по поводу характера позиций, занимаемых дивизией.

- Что касается меня, - заметил капитан Мирлин, - то я уверен: наши войска скоро начнут наступление. Не сидеть же в обороне третью зиму!

- Поживем - увидим, - как всегда спокойно, ответил ему секретарь партийной комиссии майор Терновой, всегда считавший, что прогнозы на фронте - пустая затея.

2

Тем не менее замечание члена Военного совета армии относительно того, что нам теперь надо готовиться не к обороне, а к наступлению, каким-то образом стало известно уже на следующий день и было воспринято как директива к действию. Все пришло в движение. В штабах забегали, начали обсуждать, как и что переделать на передовой. Были вызваны артиллеристы, саперы, связисты. Комдив собрал командиров полков и дал им задание в течение суток представить план работ по удлинению "усов", дополнительной маскировке и обеспечению проходов в минных полях.

И вдруг все наши предложения и планы полетели вверх тормашками: поступил приказ вывести дивизию во второй эшелон. Да не куда-нибудь, а в город. Приказы в армии, как известно, не обсуждаются - их надлежит выполнять, но тут не обошлось без различного рода предположений, догадок и даже о причине вывода частей нашей дивизии в резерв. Кое-кто полагал, что снятие дивизии с переднего края - не что иное, как неверие в ее боеспособность. Истинную причину знало лишь несколько человек - комдив и его заместитель по политчасти, начальник и комиссар штаба дивизии, начальник политотдела и его заместитель. Командующий армией разъяснил полковнику Введенскому, что дивизия получит свежее пополнение, дополнительную технику, необходимый транспорт, более современные средства связи и сразу же начнет готовиться к наступательным боям. На переподготовку отводилось два месяца.

Политотдел разместили в пустующем здании средней школы рядом с Витебским вокзалом - в самом центре Ленинграда. Это позволило присмотреться к тем переменам, которые произошли в городе за восемь месяцев после прорыва блокады.

На следующий день после переезда политотдела я по Загородному проспекту быстро дошел до улицы Дзержинского, потом свернул на Садовую и впервые за годы блокады сел в трамвай. Пересек Невский и оказался на набережной у Летнего сада. С волнением смотрел я на Неву, по-прежнему неторопливую и могучую: ее гладкую поверхность серебрил легкий ветерок.

К моему удивлению, на набережной оказалось много людей. Одни куда-то спешили, другие прогуливались или стояли, облокотившись на парапет. Конечно, прежнего оживления не было. Население Ленинграда за годы войны заметно поредело. И все же город выглядел не так, как это описано побывавшим в Ленинграде в сентябре 1943 года английским журналистом Александром Вертом в его книге "Россия в войне 1941-1945 гг." Верту Ленинград показался "полузаброшенным", а дома "покинутыми". Однако и он вынужден был признать: "Жизнь в городе почти вошла в норму".

Ничего похожего на то, что мы наблюдали в первую блокадную зиму! Снова действовал городской транспорт. Были восстановлены водопровод и отопительная сеть. Улицы и дворы, как и в довоенное время, содержались в чистоте. Начали работать театры, дома культуры. В Политехническом, Педагогическом имени Герцена, Инженерно-строительном, Химико-технологическом и других институтах возобновились занятия, Вновь ожили студенческие аудитории и общежития. Налаживалось общественное питание. В три раза была увеличена норма хлеба. Не избавились ленинградцы лишь от опасности погибнуть во время артобстрелов, которые немцы вели по городу со все возрастающим ожесточением. То в одном, то в другом месте вспыхивали пожары. Сгорел мясокомбинат имени Кирова. Несколько месяцев тлел огромный дом на Лиговском проспекте, в котором раньше проживало три тысячи человек.

Не помню, сколько времени я любовался Невой, на противоположном берегу которой брал начало самый благоустроенный и зеленый район города Петроградская сторона, где когда-то жил любимец ленинградцев Сергей Миронович Киров. Очнулся я от неожиданно резкого визга тормозов: обернувшись, был приятно удивлен - из остановившейся "эмки" выскочил мой старый приятель Владимир Антонович Колобашкин.

- Какими судьбами, Степан? Вот уж не думал встретить тебя здесь!

- Да, понимаешь, перебросили... Вот, по Неве соскучился,  - сказал я намеренно бравым тоном, а у самого к горлу комок подкатывал.

Колобашкин понимающе посмотрел на меня:

- А ну-ка, поехали!

- Куда?

- Давно не виделись. Надо потолковать.

В машине говорили о многом, но по всему было видно, что Колобашкина прямо-таки распирало от желания чем-то поделиться. Он уже сообщил мне, что был в Смольном, а теперь едет в райком. Видимо, в Смольном его принимал кто-то из секретарей горкома, быть может, и похвалил.

Многих похвала окрыляет и мобилизует, а кое-кому голову кружит. На Владимира Антоновича похвала действовала и так и этак. Пожалуй, он был честолюбив. Не потому ли похвала как бы "взвинчивала" в нем кипучую деятельность? Он принадлежал к категории людей, которым нужно слышать слово одобрения. Почаще похваливай такого человека и можешь быть спокоен: все, что намечено, будет сделано. И однако же, таких людей необходимо время от времени подставлять под "холодный душ". Надо отдать должное Колобашкину, он умел и сам ставить себя на место.