Анатолий Левандовский - Сердце моего Марата (Повесть о Жане Поле Марате)

В это время дверца берлины распахнулась, и король, спустившись с подножки, подошел к ограде. Мы, пробившиеся к этому времени почти к самым воротам, услышали его слова, обращенные к Лафайету:

— Не надо крови. Во всяком случае, пока я не уехал. А потом вы можете применить любые средства, чтобы вернуть их уважение к закону.

Те, которые, как и мы, стояли у ограды, немедленно откликнулись:

— Ты никуда не уедешь!

— Прочь, предатель, прочь, жирная свинья!..

В швейцарцев, которые сомкнули ряды, полетели камни…

Король отпрянул от ограды.

На глазах Лафайета появились слезы бессильной ярости.

— В отставку! — хрипел он. — Немедленно в отставку! Я не могу оставаться с этими изменниками!..

Замечу, что именно после этого случая, да еще взнузданный как следует Маратом и Демуленом, генерал действительно подал в отставку, но вскоре «по желанию народа» взял свое заявление обратно, за что получил от Марата прозвище «генерал Тартюф»…

…Давно уже король и его семейство вернулись во дворец, давно разошлись швейцарцы и Лафайет со своей свитой покинул площадь, а народ продолжал стоять, и во всех взорах светилась одна и та же упрямая мысль: «Не уйдет! Не пропустим!..»

Мой старик был бледен и угрюм. Он протянул мне руку:

— Пойдем, милый друг, нам здесь больше нечего делать. Только что вы увидели результаты попустительства, сдобренного лицемерием… Чего можно ожидать от такого короля и такого народа!..

Эти слова я вспомнил, когда утром 21 июня три пушечных выстрела известили нас о том, что Людовик XVI тайно бежал из столицы…

Глава 15

Сегодня, взвешивая все строго и беспристрастно, твердо могу сказать: первыми людьми из числа мне известных, кто разгадал лицемерную игру короля, были Марат и Гослен.

Правда, старик архивариус, преданный слуга старого режима, констатировал это с грустью.

Марат же, как обычно, придя к определенной мысли, отнюдь не пытался смягчить ярости и гнева.

— Король играет в простодушие, смахивающее на глупость, — говорил он мне еще летом 1790 года. — Он ведет себя как дурак или отпетый негодяй, но если он слабоголов — ему место в сумасшедшем доме, а если негодяй — в другом, специально предназначенном для подобных субъектов заведении…

Осенью того же года Марат был еще более решителен:

— Да, я заявляю перед лицом земли и неба, что, если бы французы пожелали установить республику, не нашлось бы силы, которая смогла бы им помешать… Вдумайся: сегодня король Франции не более чем пятое колесо в телеге!..

Это уже были слова республиканца.

Кровавые события в Нанси обострили отношение Марата лично к Людовику XVI.

— В моих глазах, — говорил он сразу же после расправы Буйе, — король, покрывающий заговорщиков, сам заговорщик; запятнавший себя кровью народа и аплодирующий палачу, он сам становится палачом. Пока я жив, я не прощу ему его преступлений!..

Я полагаю, что именно тогда Марат вынес смертный приговор Людовику Капету, приговор, за который он проголосует в Конвенте на январском процессе 1793 года…

Что же касается предполагаемого бегства короля, то Марат твердил о нем непрерывно. Мне уже приходилось упоминать, как он впервые сорвал это бегство в августе 1790 года; он подготовил его срыв во второй раз, в день 18 апреля 1791 года, о чем я только что рассказал; он предсказал его и в третий раз, причем номер «Друга народа», посвященный этому событию, вышел именно утром 21 июня. Но было уже поздно: беглец находился в пути…

Я до сих пор не могу понять, как это все произошло…

Как могла королевская семья покинуть Тюильри, если были приняты все меры, чтобы ее оттуда не выпустить?..

Дворец охранялся отрядом национальных гвардейцев в шестьсот человек. Два всадника неотлучно дежурили у наружных дверей; у каждых ворот дворцового сада стояли часовые; вдоль террасы, выходящей на Сену, также были расставлены сторожевые посты на расстоянии ста шагов друг от друга. Наконец, — это не было ни для кого секретом — за королем и его семьей зорко следили все, имевшие с ними общение, от старших камеристок до лакеев.

Как же могло это произойти?..

Невольно склоняешься к мысли, что Марат, твердивший о преступном попустительстве, имел для этого все основания.

Впоследствии стало известно, что мэру Байи, Лафайету и его адъютанту Гувиону за несколько дней до побега был сделан донос о приготовлениях, происходивших во дворце, но Байи счел за лучшее сохранить это в тайне, а Лафайет и Гувион заявили, что усилят надзор.

И надзор был усилен…

Вечером 20 июня я, Мейе, Дантон и еще несколько наших возвращались домой из Якобинского клуба. Заседание затянулось: Дантон, выступавший последним, спустился с трибуны в одиннадцать часов. Через Тюильрийский парк мы направлялись к Королевскому мосту. Ночь была очень темной, и пять освещенных окон дворца выглядели настоящей иллюминацией. Кругом разгуливали часовые; мимо нас прошел офицер, кажется сам господин Лафайет…

Все мы думали об одном и том же. Высказался Фрерон.

— А знаете ли вы, что завтра появится номер «Друга народа», в котором наш Марат опять толкует о бегстве короля! Кстати, он предсказывал его именно на сегодня, но вот сегодня прошло, и, слава богу, ничего не случилось!

— И не случится, — заметил Демулен. — Смотрите, как охраняется Тюильри! И потом, после апрельского-то конфуза…

— Сегодня еще не прошло, — сквозь зубы процедил Дантон.

Мы смолкли, точно остановленные каким-то предчувствием…

Кто мог знать, что именно в это время несколько чело век, закутанные в плащи, выйдя из боковой калитки дворцового сада, усаживались в экипаж, ожидавший их на улице Эшель?..

Три пушечных выстрела, разбудившие меня утром 21 июня, лишь официально подтвердили то, что уже было известно большинству жителей столицы.

С рассветом дворцовая прислуга, обнаружив исчезновение своих хозяев, подняла тревогу; и вот, переходя из уст в уста, роковая весть облетела весь Париж. Мы с Мейе убедились в этом воочию, присоединившись к несметной толпе, катившейся по направлению к Тюильри.

Люди были встревожены, раздражены, ожидали ужасного. Что мог означать этот внезапный отъезд? Неужели последует вторжение? Неужели Франции предстоит погибнуть в междоусобной и внешней войне? Эти вопросы мучили всех. Слышались восклицания: «А ведь он все-таки нас покинул!», «Вот как короли держат слово!», «Значит, Лафайет изменник!», «Друг народа говорил нам Правду!» Сообщали о том, что клубы объявили свои заседания непрерывными, что заставы закрыты, выезд из Парижа запрещен и патриоты готовятся к борьбе. И, правда, на Гревской площади мы увидели отряд добровольцев, вооруженный знаменитыми пиками 14 июля, а у госпиталя в Гро-Кайо к нам присоединились люди, выбегавшие прямо в лазаретной одежде, чтобы идти на защиту отечества…