Василий Соколов - Избавление

Нет, его будто и след простыл, не дает о себе знать и Лючия. И это еще больше обескураживало Бусыгина. Он спускался вниз, на плато, ходил сам не свой, его обступали товарищи, надоедали, где комиссар Альдо, и Бусыгину ничего иного не оставалось, как односложно отбиваться:

- Товарищ Альдо отлучился по делу. Скоро вернется...

- А с ним ничего не случилось? Скажи нам, командир руссо, честно?

- Нет... Ничего, - уклонялся Бусыгин. И каких усилий стоило ему блюсти хладнокровие, сохранять спокойное выражение лица! "Иначе нельзя. Иначе можно все загубить, - думал Бусыгин и опять гадал: - Где же они? Где?"

Медленно сползало за горы солнце, укутывая тенями и ущелья, и дорогу, и скалы, пока совсем не зашло за край высокого горизонта. В горах сразу потемнело. Сумерки перешли в кромешную ночь тот же час.

Вторая ночь... Альдо не появлялся. И никто из связных не вернулся. Может, их еще в дороге перехватили, ведь кругом засады. Медлить нельзя, надо выручать. Но как? Ехать самому? Куда, где их искать? Появиться сразу в доме папаши Черви? А если и там, в своем доме, Альдо не было или за домом ведется круглосуточная слежка? Значит, нужно быть готовым к перестрелке.

Он уже собирался отобрать группу наиболее надежных парней, чтобы поехать с ними, как неожиданно на тропе в гору затарахтел мотоцикл.

- Едет! Едет! - вырвалось у Степана, и он побежал вниз, навстречу урчащему мотоциклу. И едва подрулил мотоцикл, как из него вывалилась Лючия:

- Степано, там Альдо... - и Лючия дальше не могла вымолвить слова, дыхание перехватило.

- Дом... Стрельба... Помощь давай! Понимаешь? - говорил сидевший за рулем Мирко и движением руки делал знаки, как тяжело товарищу Альдо.

- Кто стреляет? Какой дом? - теребил немного говорившего по-русски серба Бусыгин. - Да говори внятнее!

- Герман обложил дом... Надо спасение... Друже Бусыгин, давай спасение... Дом папаши Черви.

- Значит, дом папаши Черви окружен и там идет бой? Так? - стараясь унять волнение, переспросил Бусыгин, и, приказав Лючии поднимать партизан, сам сел на мотоцикл и велел Мирко гнать к дому Черви. Уже отъехав, он спохватился, что взял с собой автомат лишь с одним заряженным диском. "Ладно, Хватит и этих патронов", - подумал он лихорадочно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Зябко, иглистая стужа. Ветер то запахивает, будто рваной полой, мчащихся на мотоцикле партизан, то бьет в лица.

...Крадутся, крадутся черные люди в черных плащах. Какая невидаль гонит их волчьими тропами, нераспаханными, заброшенными в войну залежами. Злоба, бессилие, страх или жажда человеческой крови?.. Все извечные пороки не чужды убийцам, все творят, кроме добра. Ждать милосердия от недруга равносильно тому, что молить убийцу о пощаде. Да впрочем, обладатели черных плащей со свастикой на рукавах не затем и шли ненастной ночью, чтобы кого-то щадить.

Объект их военного нападения - обыкновенный крестьянский дом. Дом итальянца папаши Черви. Их вел сюда один из тех, кто принадлежит к самой гнусной породе людей на земле - провокатор, тот, кто коварно прикинулся партизаном и еще днем раньше прикуривал от одной папиросы у Альдо. Двойник был всесведущим, знал, что семьи братьев Черви, как ветви одного дерева, жмутся друг к другу. В эту ночь 25 ноября спал под одной кровлей с родными и Альдо. Обрубить ветви - значит дать засохнуть и дереву - так задумали и чернорубашечники.

Колючий, со снегом дождь не перестает. Вышли к дому, обложили двери и окна. Лязгают затворы... И сами пришельцы - зуб на зуб не попадает замерзли. В отчаянии клянут все на свете, ждут не дождутся сигнала.

Выстрел будоражит ночь...

Этот мерзкий выстрел будит папашу Черви. Встревоженный, он поднимает всех на ноги.

- Черви, сдавайтесь! - слышатся снаружи голоса, и еще, как в насмешку: - Побег не удастся, ноги коротки!

- Ноги у нас быстрые, но Черви* никуда не побегут! - гудит папаша Альчиде, и невольный смешок прокатывается от брата к брату. Смеется и комиссар Альдо. Заслышав стрельбу по дому, он берет в руки автомат и говорит:

- Через порог нашего дома фашисты не пройдут!

Старая, вскормившая семерых сыновей мать Дженовеффа стоит в дверях спальни в исподней длинной рубашке и сама кажется длинной; в руке у нее ночник, и тень движется по стеклам громадно, как древний латник.

_______________

* Ч е р в и - олени (итал.).

Мать осеняет крестным знамением сыновей и шепчет:

- Возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно... и убивайте... Возложите каждый свой меч... И убивайте... Аминь!

Она скорбно замолкает, что-то в уме еще сотворяя.

Рядом стоит папаша Альчиде. Он неподвижен, как изваяние, лишь причитает:

- Какая бы судьба ни ожидала моих сыновей, я знаю одно: они жили справедливо, давали кров беженцам, помогали пленным, обиженным и оскорбленным, кормили голодных, одевали нагих... Мои дети ни в чем не повинны ни перед богом, ни перед людьми. Но если поднимется чья рука и они будут убиты, то их кровь падет на головы убийц.

Причитая, папаша Альчиде отводит подальше от проема окон внучат и невесток, сам же берет карабин в руки.

- Куда тебе, отец, ты плохо видишь, - останавливает один из сыновей.

- Враги видны всюду, - отвечает он.

Голоса снаружи улюлюкают, грозятся. И стрельба учащается, слышится звон разбитого стекла. Под самым окном мелькнули призрачные фигуры людей их хорошо разглядел Альдо и дал очередь из автомата. Это, похоже, взбесило нападающих, для которых сопротивление дома папаши Черви показалось неслыханной дерзостью.

Вскрикнув, упал один, да так и кричал и корчился, не переставая, наверное, крепко стегнула пуля. Остальные отпрянули подальше от страшных окон.

Обстрел дома усилился. Наемники уже не хотели выпускать никого живьем, а били и в двери, и в окна, даже по чердаку.

Поняв, что находятся в осадном положении, братья и папаша Черви бились, как могли. Забравшись на чердак и притулясь у окошка, стрелял старший Джелиндо, горбоносый, вылитый папаша. Ему помогал по натуре робкий, боявшийся в былое время зарезать цесарку, Фердинандо. А сейчас, разъярясь, он теребил брата:

- Бей их, тварей ползучих!

Внизу, на первом этаже, некоторые женщины с детьми прижались к глухой непростреливаемой стене, а остальные, посмелее, суют мужьям патроны, набивают магазины. Среди мужчин и женщин снует ловкий, самый молоденький, Этторе. Вместе со всеми он подтаскивает к окнам что понадает под руки чемоданы, стулья, ящики комодов, ведра, пытаясь соорудить нечто вроде баррикады.

- Подушки, давайте подушки! - деловито говорит папаша Черви. Он, старый солдат, знает, что может стать хорошей защитой головы и груди в бою - простую подушку из пуха и перьев пуля не пробьет.