Наталья Горбачева - Прекрасная Натали

После того как и необходимое согласие членов семьи Геккернов было изложено в особом акте, король Голландии грамотой от 5 мая 1836 года разрешил барону Жоржу Дантесу принять имя, титул и герб барона Геккерна как лично для него, так и для его потомства. С высочайшего позволения Николая Павловича соответствующие указания о перемене фамилии Дантеса на Георга Карла Геккерна были даны Сенату и командиру Отдельного гвардейского корпуса.

К этому времени служебное положение Дантеса сильно укрепилось, в его формуляре значилось: «…Β слабом отправлении обязанностей по службе не замечен и неисправностей между подчиненными не допускал». Блистательно складывались дела Дантеса в высшем обществе. Введенный туда на законных основаниях бароном Геккерном, молодой француз быстро завоевал прочное положение в обществе. Своими успехами он был обязан и покровительству приемного отца, и бабки Мусиной-Пушкиной, и дальней родни Нессельроде. Но невозможно объяснить карьеру модного кавалергарда одним лишь только покровительством могущественных особ, большую роль тут сыграли и его собственные качества: обаяние, остроумие, веселый нрав при внешней красоте внушали невольно расположение, которому не могли повредить даже некоторая самоуверенность и заносчивость.

Отзывы современников о нем весьма благожелательны, за исключением тех, кто изменил свое отношение к Дантесу после дуэли, как бывший друг его Андрей Карамзин. Полковой командир Гринвальд отзывался о Дантесе как о человеке умном, ловком, обладавшем злым языком. Злотницкий, служивший в том же полку, что и Дантес, и вхожий в те же молодежные компании, вспоминал, что он был «видный, очень красивый, прекрасно воспитанный, умный, высшего общества светский человек, чрезвычайно ценимый, как это я видел за границей, русской аристократией». Полковой товарищ Дантеса Пантелеев наделил его эпитетом «заносчивый француз», другой полковой товарищ — князь Трубецкой — отзывался так: «Он был статен, красив; как иностранец, он был пообразованнее нас, пажей, и, как француз, — остроумен, жив; отличный товарищ».

Дантес и Натали не могли не встретиться в свете, бывая на одних и тех же балах и в гостиных. Она, затмевая всех своей красотой, блистала в петербургском свете и произвела на Дантеса сильнейшее впечатление. Дантес и Натали стали сказочной приманкой для пустозвонов, праздных светских тетушек и неудачливых невест, они возбуждали людское воображение: молодые, красивые, пользующиеся благосклонностью двора.

О них заговорили повсюду. Как писала той осенью из Петербурга Анна Вульф, «я здесь меньше о Пушкине слышу, чем в Тригорском даже, об жене его гораздо больше говорят, чем об нем; время от времени я постоянно слышу, как кто-нибудь кричит о ее красоте».

Между тем Пушкин осенью 36-го года подарил миру свой последний шедевр. В сентябре он работал над беловой редакцией «Капитанской дочки», в конце месяца отослал собственноручно переписанную первую часть романа цензору Корсакову, у которого была репутация одного из самых образованных и доброжелательных цензоров. Ответ был прислан на следующий же день: «С каким наслаждением я прочел его! или нет, не просто прочел — проглотил его! Нетерпеливо жду последующих глав». Работу над беловым текстом романа Пушкин завершил три недели спустя, поставив на последней странице рукописи дату «19 октября 1836 года» — это была лицейская годовщина. В том году праздновалось 25-летие Лицея.

Была пора: наш праздник молодойСиял, шумел и розами венчался,И с песнями бокалов звон мешался,И тесною сидели мы толпой.Тогда, душой беспечные невежды,Мы жили все и легче и смелей,Мы пили все за здравие надеждыИ юности и всех ее затей.Теперь не то: разгульный праздник нашС приходом лет, как мы, перебесился,Он присмирел, утих, остепенился,Стал глуше звон его заздравных чаш;Меж нами речь не так игриво льется,Просторнее, грустнее мы сидим,И реже смех средь песен раздается,И чаще мы вздыхаем и молчим.Всему пора: уж двадцать пятый разМы празднуем Лицея день заветный.Прошли года чредою незаметной,И как они переменили нас!Недаром — нет! — промчалась четверть века!Не сетуйте: таков судьбы закон;Вращается весь мир вкруг человека, —Ужель один недвижим будет он?…

1 ноября у Вяземских Пушкин читал «Капитанскую дочку»; присутствовал и Жуковский. Это было важное событие и для автора, и для слушателей: впервые после значительного перерыва поэт познакомил ближайших друзей с новой большой вещью. Присутствующий на этом чтении сын Вяземских Павел потом вспоминал о «неизгладимом впечатлении», которое произвела на него «Капитанская дочка», прочитанная самим Пушкиным.

2 ноября князь Вяземский в письме в Москву сообщил, что в четвертом номере «Современника» будет опубликован новый роман Пушкина. Именно в этот день, по всей вероятности, произошел инцидент, который вплоть до настоящего времени остается одним из самых загадочных и неясных во всей преддуэльной истории.

Начнем с того, что нет совершенно достоверных указаний на то, что 2 ноября на квартире Идалии Полетики состоялось роковое свидание Дантеса и Натали. Все следствие опирается на два воспоминания: Густава Фризенгофа, будущего мужа Александры Гончаровой, и княгини Веры Вяземской, по словам которой, Натали однажды приехала к ней от Полетики «вся впопыхах и с негодованием рассказала, как ей удалось избегнуть настойчивого преследования Дантеса». Фризенгоф спустя полвека после дуэли отвечал своей племяннице Александре Ланской-Араповой в письме: «…ваша мать получила однажды от г-жи Полетики приглашение посетить ее, и когда она прибыла туда, то застала там Геккерна (Жоржа Дантеса) вместо хозяйки дома; бросившись перед ней на колени, он заклинал ее о том же, что и его приемный отец в своем письме. Она сказала жене моей, что это свидание длилось только несколько минут, ибо, отказав немедленно, она тотчас же уехала».

О чем же якобы «заклинал» Дантес? Как стали потом говорить — о том, чтобы Натали бросила мужа и уехала с ним, Дантесом, за границу, в чем собирался помогать ему барон Геккерн-отец. Его Пушкин назвал потом «сводником». Дело в том, что поздней осенью Жорж заболел и буквально стал таять на глазах; все эту болезнь сочли следствием неукротимой и неразделенной любви к Натали, и, обеспокоенный состоянием Дантеса, Геккерн «отыскивал по всем углам жену мою, чтобы говорить ей о любви вашего сына», и заклинал ее спасти его от несчастной болезни. Обвинение Геккерна в сводничестве в ту роковую осень вряд ли выдержит серьезную критику. Еще до усыновления он мог бы секретно оказывать Дантесу свое содействие или посредничество в амурных делах, но, связав свое имя с именем Жоржа, Геккерн не стал бы так рисковать. Появилась реальная возможность найти приемному сыну блестящую партию; в то время как скандал закрыл бы ему двери всех гостиных и домов. А скандал был бы неизбежен в любом случае — завершился бы флирт незаконной связью или браком. Карьера посланника никак не могла бы далее развиваться столь успешно, как прежде. Дипломат в этом смысле должен был все рассчитать наперед.