Юрий Стрехнин - В степи опаленной

Вот только не услышали бы нас немцы сейчас, до начала передачи! Нервы напряжены: а что, если услышат и на шорох дадут пулеметную очередь или сыпанут минами?

Как наставлял нас Миллер, проползаем вперед от репродуктора в сторону противника шагов десять - пятнадцать. Шепчу автоматчикам:

- Окопайтесь тихонько, на всякий случай!

- Да мы и так, товарищ лейтенант! Найдем подходящую ямочку...

- Только не вместе! - шепчу я. - Один - правее репродуктора, другой левее, и слушайте внимательно! Не передачу, а что вокруг!

- Понимаем!-отвечает один из автоматчиков, и в его тоне я улавливаю: что, дескать, ученых учить.

С репродуктором, кажется, все в порядке... На секунду настораживаюсь: не слышно ли чего со стороны противника? Нет, полная тишина... Только где-то неподалеку в траве тренькает кузнечик. Такое впечатление, что сейчас, в этот ночной час, на всем фронте тишина. Может быть, так оно и есть.

Отправляюсь обратно. Теперь уже нет ощущения отованности от своих, какое было, когда тащили репродуктор и кабель. Уже не ползу, только иду, пригнувшись, прихватывая одной рукой кабель, чтоб не сбиться куда-нибудь в сторону. Кабель приведет точно к блиндажу, где меня ждет Миллер.

Вот и блиндаж, освещенный трофейной плошкой. Ввалившись туда, обрадованно говорю Миллеру:

- Все в порядке, товарищ капитан! Можно начинать!

- Спасибо! - Миллер смотрит на меня, улыбается: - А вы, дорогой лейтенант, весь в репьях!

- Это когда полз... - смутившись, бормочу я и начинаю сдирать с себя репьи, они всюду - на коленях, рукавах и на подоле гимнастерки. Наверное, я сейчас похож на бродячего пса.

Пока я веду эту очистительную работу, Миллер перебирает патефонные пластинки, потом говорит:

- Ну, для начала мы угостим наших слушателей немецкой классической музыкой.

И вот звучит музыка. Плавная, немного печальная мелодия словно зовет к раздумьям, она и волнует, и одновременно успокаивает. Хочется слушать ее еще и еще. Мы сидим молча, красноватые блики от плошки лежат на лицах, на земляных стенах блиндажа, на протянувшихся над головой бревнах наката. Сколько лет прошло - а и сейчас перед глазами стоит этот блиндаж, сосредоточенные лица моих товарищей, бегучие красноватые блики на крутящейся патефонной пластинке, а в ушах слышится, не ослабев с годами, грустная, щемящая душу мелодия...

Когда пластинка кончилась, Миллер взял в руки микрофон и начал говорить, нарочито четко произнося немецкие слова. Мы ждали, что с первыми же звуками его голоса, далеко разносящимися в ночной тишине, немцы начнут стрелять. Ведь так всегда - послушают, послушают, а потом открывают огонь. Но на этот раз они почему-то огня не открыли, и Миллер продолжал говорить. О том, что здесь, в степи, германская армия уже потерпела поражение, что оно окончательно определило всю бессмысленность продолжения Германией войны и что самое благоразумное для каждого немецкого солдата и офицера - не рисковать своей жизнью в боях, а сдаться в плен, где они спокойно дождутся конца войны и сразу же вслед за этим отправки на родину, получая достаточный паек и имея все содержание в соответтвии с Женевской конвенцией.

Миллер кончает свою речь и снова заводит патефон, на от раз он поставил пластинку с каким-то бравурным маршем. И вдруг сквозь музыку доносятся короткие, отрывистые, вразнобой автоматные очереди - стреляют впереди, там, где громкоговоритель охраняют два автоматчика.

Миллер останавливает пластинку, хватает микрофон, произносит громко:

- Гутен нахт! Гутен нахт!

Смолкла музыка, прекратилась и стрельба.

- Будете продолжать, товарищ капитан? - спрашивает Бабкин. - Так скажите им на их фашистском языке, что напрасно они патроны жгут - и нашей правды слова не заглушат, и выпрем мы отсюда их вскорости.

Ого! - я едва сдерживаю улыбку. - Теперь и ты, дорогой мой товарищ Бабкин, готов включиться в агитацию немцев, а давно ли косился на меня, когда я готовился к этой работе?

Миллер, однако, не принимает предложения Бабкина:

- Хватит, я уже все им сказал. Теперь забота - репродуктор и кабель доставить сюда...

- А у меня забота, как там парни мои?-вмешивается в разговор молчавший до этого командир роты. - Стрельба же была.

- Надо подождать, пока они вернутся и принесут аппаратуру.

- Себя бы принесли прежде всего, - замечает комроты.

- Так вы пошлите кого-нибудь навстречу, - предлагает Миллер. - Аппаратуру помогут нести.

- Аппаратуру... - вполголоса ворчит командир роты, - из-за этой аппаратуры... - и выходит из блиндажа.

Я с самого начала заметил, что комроты довольно хмуро отнесся к нашему появлению и к тому, что пришлось посылать на ничейную полосу солдат. Понять его можно: людей и так нехватка, каждый боец на счету, и рисковать людьми без острой необходимости командир не хочет, ему бы людей для настоящего боя сберечь.

Командир роты возвращается в блиндаж:

- Послал навстречу еще двоих.

Мы ждем. Что-то долго нет автоматчиков с репродуктором. Была перестрелка, случиться могло всякое...

В блиндаж, топая по ступенькам, спускаются автоматчики - те, что были оставлены охранять репродуктор. С ними еще двое - помогают тащить репродуктор и кабель.

- Прибыли без потерь! - докладывает своему командиру роты один из вернувшихся.

- Вижу, что прибыли! - улыбается командир роты. - А что там у вас за стрельба была?

- Да что? - с беспечным видом, как будто ничего особенного не случилось, отвечает автоматчик - очевидно, старший. - Лежим, радио слушаем да в темноту глядим. Если бы не радио, то и ушами бы наблюдение вели. Но уж больно гремит, весь слух забивает. Только на одни глаза надежа. Вдруг показалось мне - в сторонке вроде шевельнулось. Пригляделся - пошевеливается, точно. И не со стороны немцев, а малость сбоку. Еще переждал, наблюдение веду. А оно уже ближе шевельнулось. Ну вдарил я двумя короткими. После второй очереди мне оттуда как даст! Да мимо прошла, меня в темноте, может, немец и не видел. Мы уже - оба! По нас - тоже! Метров с тридцати, а то и ближе. И пошла катавасия... А тут слышим: Гутен нахт! Забрали мы эту штуку, - автоматчик кивком показал на репродуктор, который с озабоченным видом осматривал Миллер, - и пошли. Ну а тут навстречу наши...

- Молодцы! - обрывает его речь командир роты. - Идите, отдыхайте!

Автоматчики уходят. А Миллер, все еще держа руки на репродукторе, говорит:

- Две пулевых пробоины! Хорошо, хоть в мембрану не попали.

- Можете на вашей трубе нарисовать две красные полосочки, - шутит Бабкин. Красная полоска - знак за легкое ранение. Такие ленточки нашивают на гимнастерку над грудным карманом, когда выходят из госпиталя.

Мы прощаемся с командиром роты, благодарим его за хорошее обеспечение передачи, на что он с явным облегчением - оттого, что она, наконец, закончилась, - говорит: