Елена Морозова - Мария Антуанетта

Поездка короля в Нормандию и его рассказы о восторженных встречах в провинции пробуждали в королеве несбыточные надежды. Но, как с грустью отмечал Людовик, чем ближе он подъезжал к Версалю, тем меньше здравиц звучало в его честь. Оскорбительное решение суда, о котором Мария Антуанетта позабыла в связи с рождением дочери, снова, словно глубоко засевшая заноза, бередило ей душу, и она перебралась в Трианон, где провела весь сентябрь; по словам Мерси, она вела себя на удивление спокойно, лишь однажды спросив его, нельзя ли и ей совершить такую же поездку, какую совершил король. Вопрос остался без ответа: в стране, давно живущей в долг, нарастал кризис, а король, израсходовав приобретенный им на море запас энергии, снова помрачнел, засыпал на заседаниях Совета и, говорят, даже пил.

Барер, адвокат из Гаскони и будущий деятель революции, приезжавший в 1788 году в Париж, дал нелицеприятную, но, как утверждает Альмера, наиболее точную для того времени характеристику королю: «Росту король был пяти футов пяти дюймов, плотное телосложение не отличалось изяществом, однако несмотря на бледный цвет лица выглядел он здоровяком; голубые водянистые глаза смотрели невыразительно, смех его звучал грубо и не всегда уместно. Ближние предметы он видел плохо, зато хорошо различал те, что вдали, в обиходе был неловок и всем своим видом напоминал здоровенного неотесанного мужлана. Гувернер его, герцог де ла Вогийон, пренебрегал его воспитанием, и король это понимает. В глубине души он является приверженцем порядка и справедливости; однако крайняя слабохарактерность мешает ему принимать собственные решения, и он слепо следует за своими министрами. <…> Он очень любил поесть и выпить; пил он столько, что всегда выходил из-за стола немного навеселе, и разговор его становился навязчивым, особенно для того, кого он избирал своим слушателем. Он не любил азартных игр, но с удовольствием играл в триктрак и бильярд. Из-за своей неловкости в бильярд он играл плохо и во время игры часто грубо ругался; он был чревоугодником и не обладал чувством юмора. Однако суждения у него были здравые, и он желал всем добра; он бы и творил добро, если бы у него была поддержка либо в лице жены, либо в лице радеющего о государстве министра». Но министров, радеющих о государстве, двор встречал в штыки, и нерешительный король не мог ему противостоять. Исследователи подсчитали, что за 18 с половиной лет правления Людовика XVI сменилось 67 министров, среди которых некоторые занимали министерские посты дважды, а Неккер — даже трижды. Из чего следует, что каждые три месяца в правительстве менялся один министр. Возможно, это происходило потому, что, по словам современников, король не выдвигал на министерские посты достойных людей, опасаясь, что они своим умом и энергией возьмут над ним верх. Умный и энергичный Тюрго, желая вытащить государство из финансовой ямы, хотел заставить все сословия платить налоги. Придворная клика во главе с Морепа и при поддержке Марии Антуанетты потребовала отставки ретивого министра, и король пошел у нее на поводу. Ставший во главе финансового ведомства швейцарец Неккер попытался вернуться к реформам Тюрго и тоже был уволен. С 1783 года обязанности генерального контролера финансов исполнял ставленник клана Полиньяков Шарль Александр Калонн. Так как главой клана, по сути, являлась Диана де Полиньяк, к которой Людовик не питал симпатий, Диане пришлось уговаривать Артуа, дабы тот убедил короля дать Калонну искомую должность. Зная, что король не утвердит новых налогов, ибо знать откажется их платить, а народ платить не сможет, Калонн стал проводить займы, позволившие совершить такие крупные траты, как покупка Рамбуйе и Сен-Клу; впрочем, последнее приобретение Калонн оформил так, что передать его королева могла только своим детям. Он безропотно увеличивал пенсии и выплаты придворным, за что при дворе его прозвали «Кудесником». «Откуда мне было знать, что финансы пребывали в расстроенном состоянии, когда всякий раз, когда я просила 50 000 ливров, мне доставляли 100 000», — впоследствии скажет Мария Антуанетта. Двор подобный подход вполне устраивал. Однако из-за неурожая в 1785 году полновесных поступлений налогов в казну не случилось, и государственный долг возрос до 300 миллионов ливров. Тем не менее Артуа и Прованс получили по 15 миллионов ливров каждый! «Те, кто не жил накануне революции, не знают, что значит сладость жизни», — напишет впоследствии Талейран, бывший в ту пору скромным священником и другом Калонна.

Реформы становились необходимы как воздух. В августе 1786 года Калонн представил королю «проект улучшения финансового положения», включавший большую часть реформ, ранее предложенных Тюрго и Неккером. Понимая, что проект встретит противодействие все тех же привилегированных сословий, Калонн, несмотря на сопротивление королевы, убедил короля в необходимости созвать собрание нотаблей, куда должны были войти 144 видных представителя дворянства, духовенства и городских верхов, назначенные королем. (Последний раз такое собрание созывалось 160 лет назад, во времена правления Ришелье.) Людовик XVI полагал, что после одобрения знатью парламенты не станут чинить препятствий предложенным реформам и утвердят их. Но его расчеты не оправдались. Открывшееся 22 февраля 1787 года собрание отказалось принять план Калонна, мнения его членов разделились, и они погрязли в пустопорожних дебатах, на что парижские перья незамедлительно отозвались листовкой следующего содержания: «…господин генеральный контролер собрал новую труппу комедиантов, которые в присутствии двора исполнят пьесу “Фальшивые признания”, небольшой дивертисмент “Вынужденное согласие” и аллегорический балет-пантомиму, сочиненную господином Калонном, под названием “Бочка Данаид”». Внимательно следивший за всем, что происходило во Франции, Кауниц назвал собрание «навязанной королю клоунадой». А королева, с самого начала противившаяся созыву нотаблей, писала брату: «Я не жду от этого собрания ничего хорошего, оно только возбуждает умы, и все это может завести очень далеко. Время идет, а мы по-прежнему на том же месте, что и в первый день. Есть масса вопросов, в которых я ничего не понимаю, да и мало кто разбирается… пусть высказываются, а потом король решит по-своему. Главное, ни к чему хорошему это не приведет». Подобные мысли свидетельствовали о глубоких внутренних переменах, происходивших с королевой. Общественное мнение, раздувшее до вселенского скандала мошенничество, совершенное, в сущности, тщеславными и алчными людишками, заставило ее, наконец, осознать, какую жгучую ненависть питают к ней ее собственные подданные, как богатые, так и бедные, как знатные, так и простолюдины. И неизвестно, кто больше. Поэтому когда Иосиф предложил ей встретиться в Брюсселе, она, не раздумывая, отказалась.