Геннадий Аксенов - Вернадский

Но больших сегодняшних исследовательских институтов в начале века не существовало. Они возникли с приходом Вернадского, естественно выросли из тех задач, что он ставил перед собой, перед наукой и содержащим ее государством. Прообразом института стал тот исследовательский кружок, что сложился при Московском университете и который в основном переехал с ним в Питер.

Вернадский одним из первых понял, что наука становится мощнейшей силой государства, поскольку стремительно возрастают ее ответвления и приложения. Радиевые исследования показывали, что освоить их способен только большой и хорошо оснащенный коллектив.

Владимир Иванович пытался создать в Питере Ломоносовский институт, небывалое еще научно-исследовательское учреждение, состоящее из трех отделов: физического, химического и минералогического. Статьями о Ломоносове он подготовил юбилей первого русского ученого. Особенно ярким было выступление в газете «Речь» — «Общественное значение Ломоносовского дня»: русское общество должно осознать историю отечественной науки.

И правительство, и городская дума Петербурга поддержали идею Ломоносовского института. Был даже создан проект здания. Вернадский ездил выбирать для него место в конце Большого проспекта Васильевского острова, на взморье. Но денег правительство не выделило.

И все-таки из проекта несостоявшегося института, из самой идеи таких институтов выпорхнуло в жизнь немало новообразований. За предреволюционные и революционные годы благодаря им академия изменила свое лицо. Мало того. Благодаря им она сохранилась.

В стране экономический бум — сложное следствие демократических преобразований, земства, просвещения. Земские школы, больницы, агрономия, культурные хозяйства приносили все более зримые плоды. Несмотря на трудности и препятствия, просвещение охватывало народ. По уровню грамотности населения Россия далеко оторвалась от своих великих азиатских соседей — Китая, Индии, Ирана. Вернадский чутко улавливает благотворность изменений. Он пытается осмыслить самую суть нового, что несет образование для народа и общества.

В 1911 году проездом из Парижа в Вену для осмотра коллекции Кочубея ученый побывал в Мюнхене у Грота, к которому неизменно почтительно заезжал. Тот пожаловался: у него почти не осталось учеников и их трудно найти. Позавидовал своему бывшему стажеру, вокруг которого целая поросль юных и уже не очень юных учеников. «Шире открывается поприще жизни? — делится он мыслями с Наталией Егоровной. — Или глубже сейчас интерес к научной работе в русском обществе? Если бы нам ненадолго спокойствие в общественной политической жизни! Как сильно могли бы забиться русская мысль и русская жизнь! Здесь ворчат всюду на рост русской научной литературы, выражают неудовольствие — но ясно чувствуется, что они будут считаться с фактом»2.

Сходное ощущение испытывал, когда сравнивал положение науки на родине и во Франции: в одном отстаем, в другом опережаем. Приборы, правда, пока закупаем в Европе, но результаты работы с их использованием получаем в России.

Что-то богатырское все же содержалось в русском размахе. Может быть, тому причиной сама огромная территория? Бывший птичий язык науки догонял немецкий. Германские научные журналы пестрели русскими фамилиями. Начиналось явное, прерванное позже войной русское засилье в немецкой науке.

Первое десятилетие — время стремительного взлета образования и науки, количественное и качественное. В статье «1911 год в истории русской умственной культуры» Вернадский размышлял над удивительным фактом: за последние годы количество высших школ в стране удвоилось. Причем не благодаря правительственным усилиям, а чаще всего вопреки им. «Бывали года, когда даже пассивное отношение ее органов к исполнению логически принадлежащего им удела было уже исторической заслугой».

А рост всех иных видов школ, в особенности начальных! Вот он приехал в свое Моршанское земское собрание, где все время возглавлял комиссию по образованию. «Собрание интересное, — делится с Наталией Егоровной. — Вечером в докладной комиссии являюсь докладчиком по народному образованию, и сегодня борьба будет, так как комиссия предлагает отказать епархиальному ведомству в расширении значения его школ в сети. Вырабатывается новая организация школьного дела. Любопытно, как, несмотря ни на что, жизнь идет своим чередом. Я помню, как еще недавно 80–90 школ в Моршанском уезде казались чем-то большим, сейчас их 120 и будет скоро больше 300!»3 Здесь стоит заметить, что созданные из ревности к земству церковно-приходские школы, о которых тут идет речь, доказали свою неэффективность: священники плохо относились к этой дополнительной для них нагрузке.

Вернадский видит зримый результат деятельности братства: они первыми осознали силу неофициального начала. То, что новые поколения владеют чтением, письмом, счетом, — есть результат энтузиазма Шаховского, Федора Ольденбурга, выпускниц его семинарии, которые ехали в глухие места и за скромное вознаграждение работали подвижнически. Все помнят, что кадет Родичев — автор язвительного выражения столыпинские галстуки, которыми он припечатал насилие с трибуны 3-й Думы. (За них он, кстати, извинялся перед Петром Аркадьевичем.) Однако мало кто знает, что настоящим памятником ему остались не речи, а школы, строительство в Весьегонском уезде восьми зданий ежегодно. Именно в Тверской губернии призывники 1914 года оказались поголовно грамотными, и поэтому Родичева выбирали депутатом всех четырех Государственных дум.

Но Вернадский видит во всей земской деятельности по образованию и по окультуриванию жизни и более глубокий, ноосферный смысл, если бы он употребил тогда такое слово. Он расценивает ее как часть общемирового и неслучайного движения. Повсеместно знания завоевывают мир, и темп завоевания ускоряется. К чему это приведет?

Ответ дан им в статье 1913 года. Наверное, он первый так всеохватно увидел науку, образование и даже шире — культуру человечества: не как «внутреннее дело» людей, не как общественный феномен, но как некое планетное явление, тем более заметное, когда оно происходит на просторах такой огромной страны, как Россия. Достаточно сравнить рост и влияние науки сто лет назад и сегодня. Высшие школы поражают разнообразием и числом, к ним прибавляются растущие как грибы заводские и медицинские лаборатории, станции переливания крови, опытные агрономические поля и станции и прочая, как сейчас говорят, научная инфраструктура. Растет армия научных работников, образуются новые, коллективные формы их работы, способствуя самоускорению знания. Наука — мать демократии, особенно сильно изменяющей лицо общества. Это мало кто замечает. «Не отрицая и не преуменьшая могущественного исторического влияния на демократизацию жизни религиозных и нравственных учений, связанных с великими религиозными или философскими системами, нельзя не отметить, что демократизация жизни и тесно связанное с ней уважение ко всякой без исключения человеческой личности исторически было прямым и непосредственным следствием научных успехов и роста научных знаний и научной техники»4. Именно наука подлинно демократична.