Петр Капица - В море погасли огни

Налив вновь разбавленного спирта, Клиентов признался:

- Если бы предстоял еще один такой поход, я, наверное бы, не выдержал. Невозможно слышать, когда кричит тонущий человек.

Он осушил свою кружку и, уставясь осоловелым взглядом в меня, спросил:

- Что - думаете, слабонервный пьяница, не способный пойти в новый поход? Ошибаетесь! Пойду как миленький, и других поведу, пусть только прикажут. Ни при каких обстоятельствах приказ нельзя нарушать, мы люди военные. А напряженные нервы надо разряжать спиртным. Я это и делаю. Учуяли?

- Вполне. Я вас не осуждаю, наоборот - удивляюсь.

Панцирный не пил спирта. Я заметил, как его кружку подменил кок. Матросы любили своего командира и помогали ему оставаться таким, каким он хотел быть.

Мы просидели на катере допоздна и ушли не очень пьяными, потому что хороша была закуска. На прощание катерники подарили нам по банке шпрот и пригласили через день на пироги. Они договорились с какой-то кронштадтской старушкой, она будет им печь.

Панцирный не провожал нас. Он как - то незаметно исчез из накуренной кают - компании, а когда я заглянул в его крошечную каюту, то увидел, что он сидит на койке и с увлечением читает книгу.

8 декабря. Война охватывает весь мир. Япония напала на базу американского флота в Тихом океане. Был налет и на английскую крепость Сингапур.

9 декабря. Пирогов нам не удалось отведать. На кораблях, вернувшихся с Ханко, прошла проверка. Все неучтенные продукты, вывезенные самодеятельно, изъяты. Катерники, отдавшие муку, консервы, рис и сушеные овощи, садятся на блокадный паек береговиков. После обильной и сытной походной пищи они тяжело переносят недоедание. Облазали все закоулки на катере в поисках - не осталось ли чего из ханковских продуктов? Ведь их запихивали в каждую свободную щелку. Нашли только пачку галет и несколько банок с витаминами.

Ленинград, говорят, получил отдушину: действует проложенная по льду Ладожского озера дорога. Машины по ней везут в Ленинград снаряды, горючее, продукты и вывозят за кольцо блокады гражданское население.

10 декабря. Еще не все наши корабли вернулись с островов. Многие из них попали в тяжелое положение во льдах. Вчера я видел комиссара ТЩ-67 политрука Соловьева. Он едва волочит ноги, так как со всей командой "ижорца" проделал пеший переход по торосам. Я записал его рассказ. В ТОРОСАХ

Нашему дредноуту не повезло. Все время целыми из всех передряг уходили, а вот во льдах попались.

Послали нас на Лавенсаари баржу с имуществом островитян отбуксировать. Пришли на остров, смотрим - уголь кончается. Где его взять? Хорошо, что у островитян кое - что в бункере осталось. Мы тонны три мелочи наскребли, на саночках в мешках этот уголь на свой "ижорец" переправили. Пресной воды ведрами в баки натаскали. В общем, кое - как заправились на обратный путь.

Залив уже затянуло льдом. Но лед оказался не очень крепким. Наш тралец его с разгона проламывал. Пятнадцать метров вперед, десять назад. Так всю ночь. Чапали тем же ходом и следующий день. Измучились.

На траверзе Толбухина маяка, в трех милях южнее фарватера, крепко застряли в торосистом льду. К нам на помощь стал пробиваться ледокол "Октябрь". Но он был маломощным, приближался черепашьим шагом.

В это время "костыль" в воздухе появился. Покружил на высоте и улетел.

"Октябрь" пробился к нам, когда начало смеркаться, но тут два бомбардировщика "Ю-88" с тем же "костылем" появились. Мы, конечно, огонь из пушки и винтовок открыли.

"Костыль" спикировал на "Октябрь" и весь расчет у пушки перебил.

Бомбардировщики, уже без опасений, принялись нас бомбить.

Одна "двухсотка", упав на лед, закружилась волчком и по инерции заскользила к нам. Я показал на нее командиру. Он втянул голову в воротник полушубка и смотрел на нее как загипнотизированный. К счастью, в этой бомбе взрыватель не сработал. Она подкатилась почти к борту. Но другие бомбы сделали свое дело: одна утопила баржу, другая пробила палубу "Октября" и взорвалась внутри корабля. На ледоколе начался пожар. Не успел я послать на спасение боцманскую команду, как две бомбы проломили лед рядом с нашим тральцом. Взрывом корабль подбросило и засыпало осколками льда. Но он не сразу утонул, а сперва повис на привальном брусе. Подпоркой нам были сомкнувшиеся торосы.

Взрывом сдвинуло с мест машины и котлы. Двух машинистов и механика обварило паром. Мы их с трудом выволокли наверх.

Корабль стал медленно крениться. Швы у него разошлись, в щели хлынула вода. Командир приказал вынести раненых на лед.

Нам удалось сбросить за борт одеяла, несколько шинелей, компас, фонарь и все, что было в провизионке. И тут услышали новую команду: "Всем покинуть корабль, сойти на лед!"

Наш тралец зачмокал, засопел, черпая бортом воду, и через три минуты затонул. Вместе с пузырьками наверх всплыли срез бочки, шлюпка, пробитая самолетом, и два деревянных трапа.

Мы выловили из майны несколько человек с затонувшего "Октября", дали им сухую одежду и стали думать, что делать дальше. Оставаться на льду было рискованно. Радиопередатчика не было, а без него как сообщишь, что мы сидим на льду? Решили идти пешком к Кронштадту.

Все имущество и раненых мы уложили на трапы, впряглись в них, как в сани, и поволокли по льду. Впереди с компасом и фонарем шел командир, а мы на некотором расстоянии от него. Он просматривал, нет ли впереди майн.

По гладкому льду трапы скользили хорошо, почти тянуть не приходилось. А на торосах беда: то один, то другой застревал. От толчков обваренные вскрикивали и просили: "Полегче, братцы, полегче, и так терпежа нет". Приходилось всей командой поднимать трап на руки и переносить на гладкое место.

Измучились мы так, что ноги не держали. То и дело кто-нибудь валился на лед и говорил: "Я чуток отдохну и догоню вас". Известно, как такой измученный человек догонит. Уснет и вмерзнет в лед.

Я, конечно, не позволил лежать. Даже прикрикивал на некоторых и в спину толкал. Простые уговоры уже не действовали. Для взбадривания лгать приходилось: "Уже недалеко, скоро дойдем". А тащиться нужно было больше двадцати километров.

Машинист Лобза в трещину провалился. Полные ботинки воды набрал, а сразу не вылил. Ноги у него обледенели, стали разъезжаться, ступить не может. Я помог ему содрать жесткие, словно жестяные, ботинки и отдал свои меховые рукавицы. Лобза приладил их на ноги, подвязал бинтами и шагал как в тапочках. И матросы с ледокола, потерявшие ботинки, шагали окутав ноги тряпками.

Со стороны мы, наверное, походили на цыган, переживших бедствие. Брели, спотыкаясь, упавших поднимали и укладывали на трапы. Только к утру добрались до форта Южный. Там нас сначала встретили окриком: "Стой, стрелять будем!" А потом напоили горячим чаем, перевязали раненых и всех уложили спать в теплом помещении на сухих матрацах.