Яков Цветов - Синие берега

- Пулька! - повернул Полянцев голову налево.

- Ага. Танк.

- Бери гранаты.

- Ага.

Полянцев неподвижно, с нервным напряжением ждал: пусть танк подойдет поближе, теперь рисковать нельзя...

- Выходим, Пулька, на гада! Готов?

- Ага. Готов.

Полянцев не успел выбраться из окопа, а Пулька, тихий Пулька, уже бежал на танк. Он бежал на танк, это Полянцев услышал. А когда, словно из-под земли, вырвался громкий костер и свирепо разметался во все стороны, понял, что Пулька метнул гранаты, и метнул удачно. В ярком свете видно было, как под огненными осколками упал Пулька. Танк дернулся вперед, и Полянцеву показалось, что услышал хруст, это гусеницы, понял, вминали в землю мертвое тело Пульки. И тут же вспыхнувший танк беспомощно завертелся на месте - гусеница, значит, сорвалась с хода и, как бы рассыпаясь, с грохотом расстелилась на песке.

Взвилась осветительная ракета, и стало видно, как, обогнув танк, автоматчики неслись на окопы. Уже отчетливо слышен был вязкий, в песке, неровный топот. Несколько шагов отделяли немцев от окопов. "Накрылся, - с тяжелой тоской подумал Полянцев. Два диска, знал он, лежали у его ног. Эх! Вот когда б "дегтяря". Уложил бы их, а сам, может, и выкрутился б..." Почему он должен умереть... если столько сил в нем для жизни? Мысль эта первый раз пришла в голову, и он невольно ужаснулся. Он снова видел Пульку, бежавшего на танк, и слышал хруст костей под гусеницей, словно это повторилось. Злость, какую никогда еще не испытывал, поднялась из глубины его существа и захлестнула все. И рука стиснула гранату.

Надеяться не на что. Рассчитывать больше не на что - "дегтярь" разбит. Только на гранату вот. На эту, одну-единственную, которая у него в руке. Все в нем натянуто: мышцы, жилы, сердце под ребрами, руки, ноги.

Полянцев считал секунды, считал минуты, нет, минуты он не считал, минуты - это слишком долго, теперь у него не хватит жизни считать минуты. Не потеряться - самое важное в его положении, не потеряться, нельзя же умереть вот так, как подстреленному зайцу. "Жизнь моя дорогая, фрицы. Сейчас вы узнаете это!.." Он поставил гранату на боевой взвод и судорожно сжал рукоятку.

- Не придется мне, Юхим-Юхимыч, выносить тебя отсюда... Прощай...

Два немца, три, пять или больше были уже совсем близко, совсем близко, Полянцев отчетливо слышал их. Он резко встряхнул гранату, - она щелкнула, - и швырнул.

Гром и свет!..

Свирепый треск осколков над головой.

Полянцев упал. Режущая боль вонзилась в глаза: полоснуло что-то острое и горячее, и он смежил их. Он почувствовал, из орбит текли медленные, будто липкие, струи, и это были не слезы, понял он, что-то другое.

Он удивился тишине, наступившей вдруг после разрыва гранаты, и даже открыл в изумлении глаза.

Но глаза уже ничего не видели.

7

- Тю! Шоб ты сдох, проклятый!

Пилипенко привык разговаривать сам с собой, особенно когда что-то не ладилось. Сейчас с ходу ему не удавалось как следует установить пулемет. Один каток слишком погрузился в песок, и пулемет перекосило. Пилипенко вытащил каток, разровнял руками место и подложил под каток пилотку. Пулемет снова стоял прямо. Пилипенко потрогал кожух, прикосновение это совсем успокоило его, словно убедился, что пулемет в порядке.

- Ну, давай, немец, при на меня...

То и дело поглядывал он на лежавшего в кустах, рядом, пулеметчика Васю Руденко. Почти земляк. Из Херсона. Студент. Пилипенко, правда, сторонился его: студенты, они все какие-то... Ротный сказал: ранен. Может, и был ранен. Да не дождался подмоги, отошел. Пилипенко еще раз склонился над телом пулеметчика, сильно потряс за плечо, нашарил в темноте лоб, щеки, руки: молчит, похолодел. Пилипенко вспомнил: нет, пожалуй, Василь, студент этот, был ничего-парень...

Он свернул цигарку, не таясь чиркнул зажигалкой, закурил.

- Увидел бы взводный, - съехидничал. - Ну и увидел бы. А шо со мной сделает? Под пули пошлет? - хмыкнул.

Пилипенко невозмутимо наслаждался цигаркой, долго и глубоко затягиваясь. Он и курил озорно. Начало прижигать пальцы, они едва удерживали короткий окурок, и Пилипенко стал затягиваться медленней и не так часто, курить чтоб подольше.

- А шо моя цигарка? - возвращался он мыслями к взводному. - Тьфу, и только. Огонечек с комариный глаз. Вон немцы горят, так это да, восхищался пламенем горевших далеко впереди танков. - Эт-то да-а...

До него донеслись тукающие строчки "дегтяря" Полянцева. Прислушался.

- От и пуляет русак... - Он восхищался и тем, как ведет Полянцев огонь. - От, чертяка, и пуляет...

Вспыхивавшие ракеты сделали видным луг и то, что было на лугу.

- Лю-ми-на-а-а-цыя...

Пилипенко спокойно водил глазами вправо-влево, смотрел вперед. Глаз у него наметанный, не упустит, чего не надо упускать.

Он успел увидеть: между холмом, густо черневшим вдалеке, в конце луга, у леса, и его окопом, мелькала еле различимая цепь фигурок, они то бросались на землю, то, склонившись, перебегали, то неслись во весь рост.

- От и мне, хохлу, наспела работа.

Он приник к пулемету.

- Посмотреть в прорезь прицела? - снова хмыкнул Пилипенко. - Нужен он сейчас, прицел! Как прыщ на заднице. Разве наведешь в этой смердючей темноте куда надо? Буду бить вслепую. Уложу, сколько выйдет... Приготовиться! - приказал самому себе. - Приготовился! - доложил через секунду. И еще, через несколько секунд: - Давай!

Он нажал на спуск. Длинная строчка полилась свободно и весело. Длинная строчка!.. Длинная строчка!.. Гильзы слышно сыпались рядом, на землю.

Кончилась лента. Он откинул ленту с пустыми гнездами, заправил новую. Взялся за рукоятки пулемета и, не торопясь, повернул направо: немцы обходили его справа. Наметанный, наметанный у Пилипенко глаз.

- А шо? Столько уже воюю, - будто объяснял кому-то.

Что - да, то - да: глаз у него точный. И спокойный. Главное спокойный. "С глаз все и начинается, разная там паника и все такое, убежден Пилипенко, - глаза напугают ноги - и бегом назад..."

- Не, меня не напугаешь... А, чертяка! Весь трясется, как скаженный. - В руки ударяла мелкая дрожь рукояток пулемета. - Давай, Пиль, давай, Пилипенко! - подгонял он себя.

И нажимал на гашетку. И нажимал, и нажимал...

- От еще беда!.. Тю! - Вода закипала в кожухе. А воды в обрез, вот только что во фляге осталось. - Себе на несколько глотков. К чертям собачьим, попробую обойтиться. Я же ж понимаю и смогу обойтиться, а пулемет же ж, к бисовой матери, не поймет. А пить хочется!..

Почти всю воду из фляги вылил в кожух. Потом, запрокинув голову, отправил в широко раскрытый рот тонкую короткую струйку. Вода пахла гарью и еще чем-то, будто болотная. Пока пил, вода была вкусной, очень вкусной. А оторвал от фляги губы, поморщился: вода точно отдавала болотом. Он потряс флягу, и губы поймали еще несколько капель.